Айрина Лис – Вдова в приданое, или "Здравствуй, я ваша смерть" (страница 17)

Вместо этого она перевела взгляд на НДС. Моя фамильяр, предательница, в этот момент тёрлась о мою ногу и мурлыкала, а потом подняла голову и подмигнула женщине. Всеми тремя глазами. Я мысленно застонал. НДС явно была на её стороне.

Женщина сделала глубокий вдох, расправила плечи и посмотрела мне прямо в глаза. Аура страха, всё ещё витавшая в комнате, начала отступать. Она справилась. Сама. Без молитв, без амулетов, без чьей-либо помощи. Просто взяла и подавила свой страх усилием воли.

— Значит, вы и есть та самая напасть? — спросила она, и в её голосе мне послышалась ирония. — Смерть с косой.

Я моргнул. Косой? Я не пользовался косой уже… сколько? Тысячи три лет, наверное. Слишком пафосно. Слишком предсказуемо.

— Я предпочитаю «Покровитель Перехода» или «Владыка Теней», — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Без косы.

— А с чем? С калькулятором? — она кивнула на свои счёты. — Зря вы без косы, Рэйвен. Налоговую отчётность косой рубить сподручнее.

Я не выдержал. Звук, вырвавшийся из моей груди, был похож на смешок — сухой, короткий, как треск льда. Я не смеялся уже… очень, очень давно. Смерти не пристало смеяться. Но эта женщина, с её бигуди и пингвинами, с её абсурдными шутками о налоговой отчётности, пробила брешь в моей броне.

— Вы… забавная, — произнёс я, и это было самое искреннее, что я говорил за последние несколько столетий. — За четыре тысячи лет никто не предлагал мне рубить налоговую отчётность косой. Обычно просят отсрочку, молят о пощаде или падают в обморок.

— Я не обычная, — ответила она, пожимая плечами. — Я бухгалтер. У нас обмороки только при виде несошедшегося баланса. И то не всегда.

Я сделал шаг ближе. Она не отшатнулась. Её аура, только что трепетавшая от страха, теперь горела ровным, золотистым светом. Любопытство. Она была мне интересна. И я, кажется, был интересен ей. Это было… ново. Непривычно. И чертовски притягательно.

— Что ж, Алена Сергеевна Кротова, — произнёс я, пробуя её имя на вкус. Оно звучало чуждо, но приятно. — Раз уж вы не падаете в обморок и не молите о пощаде, позвольте мне объяснить цель моего визита.

Я слегка поклонился — жест, который я не совершал уже много веков. Обычно смертные кланялись мне, а не наоборот. Но эта женщина заслуживала уважения.

Я рассказал ей о Законе Вдовьего Бремени. О том, что обязан предложить ей руку. О Грейсоне. О возможных исходах. Она слушала, не перебивая, и в её глазах я видел не страх, а напряжённую работу мысли. Она просчитывала варианты, как бухгалтер просчитывает риски.

Когда я закончил, она на мгновение задумалась, а потом выдвинула встречные условия. Я ожидал чего угодно: требований богатства, власти, бессмертия. Но то, что она предложила, заставило меня снова замереть.

— Первое: брачный контракт с раздельным бюджетом. Вы не претендуете на мои доходы, я — на ваши. Второе: право вето на забирание моей души в кредит. Я хочу уйти, когда сама решу, а не когда вам вздумается. Третье: график мытья посуды. Я не собираюсь быть домохозяйкой. Четвёртое: больничные для скелетов, у которых позвонки рассыпаются, и пенсионные отчисления для зомби. И пятое: я хочу свой кабинет. С нормальным столом, стулом и шкафом для документов. И чтобы никто не входил без стука.

Я слушал и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоями векового льда, что-то теплеет. Она не просила невозможного. Она не пыталась меня обмануть или унизить. Она просто предлагала разумные, справедливые условия сотрудничества. Как равная — равному.

И я согласился. Не потому, что был обязан. Не потому, что хотел поскорее закончить этот разговор. А потому, что впервые за четыре тысячи лет кто-то предложил мне честную сделку. Без страха, без лести, без попыток манипулировать.

— Принимаю, — сказал я, и голос мой прозвучал легче, чем обычно. — Все пункты. Раздельный бюджет, вето на душу, график мытья посуды, больничные для скелетов и кабинет. Я распоряжусь, чтобы Мастер Чарльз подготовил документы к завтрашнему утру.

Она опешила. Я видел, как расширились её глаза, как приоткрылись губы. Она ожидала споров, торгов, может быть, угроз. Но я просто взял и согласился. И это, кажется, потрясло её больше, чем моё появление из тени.

— Почему? — вырвалось у неё. — Почему вы так легко согласились?

Я усмехнулся — на этот раз по-настоящему, позволив себе роскошь человеческой эмоции.

— Потому что вы — первая за четыре тысячи лет, кто не пытается меня обмануть, умолить или соблазнить, — ответил я честно. — Вы просто составляете контракт. Это… освежает. И, признаться, мне надоело мыть посуду в одиночестве.

Последнее было шуткой. Отчасти. Я действительно жил один, и посуда в моей башне иногда скапливалась, потому что я забывал о таких мелочах. Но дело было не в посуде. Дело было в одиночестве. Четыре тысячи лет — это очень, очень долго. И всё это время рядом не было никого, с кем можно было бы просто поговорить. Не о смерти, не о душах, не о законах мироздания. А о чём-то простом. О графике мытья посуды, например.

Я снова поклонился — на этот раз чуть ниже — и отступил в тень. Прежде чем раствориться в ней, я бросил на неё последний взгляд. Она сидела в кресле, прижимая к груди НДС, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В её ауре смешались страх, облегчение, любопытство и что-то ещё — что-то тёплое, чему я пока не мог найти названия.

— До завтра, Алена Сергеевна, — произнёс я, и мой голос, сам того не желая, смягчился. — Я пришлю за вами поверенного. И да… пижама вам идёт. Пингвины добавляют… шарма.

Я шагнул в Теневое Царство, и комната исчезла, сменившись серой пеленой. Я двигался сквозь стены замка, прочь от спальни, прочь от этой странной, невероятной женщины. НДС осталась с ней — я чувствовал довольное мурлыканье фамильяра даже на расстоянии. Она сделала свой выбор. И, кажется, я начинал понимать почему.

За моей спиной, из глубины замка, донёсся хриплый вопль Вивиана:

— Я ВСЁ СЛЫШАЛ! ОН НЕДОСТОИН ТВОЕЙ ПИЖАМЫ С ПИНГВИНАМИ!

Я не удержался и улыбнулся — впервые за долгое время искренне, широко, по-человечески. Вивиан, старый сплетник, подслушивал через стены. И его возмущение было лучшим подтверждением того, что я поступил правильно. Если уж портрет покойного мужа ревнует, значит, эта женщина действительно чего-то стоит.

Я вышел из Теневого Царства на вершине своей башни, в Туманных Пределах. Вокруг простиралась вечная ночь, нарушаемая лишь мерцанием далёких звёзд и тиканьем тысяч песочных часов. Я подошёл к окну и посмотрел в сторону Чернокаменного Замка. Где-то там, в спальне с колышущимся балдахином, сидела женщина в пижаме с пингвинами и составляла брачный контракт со Смертью.

Я усмехнулся своим мыслям. Завтра утром Мастер Чарльз принесёт ей документы. И начнётся новая глава моей бесконечной жизни. Глава, в которой есть место графику мытья посуды, больничным для скелетов и пижамам с пингвинами.

И, пожалуй, впервые за четыре тысячи лет я ждал завтрашнего дня с нетерпением.

ГЛАВА 4. В которой выясняется, что тени умеют осуждать, а горгульи — сплетничать

После ухода Рэйвена я, кажется, провалилась в сон мгновенно, как выключенный компьютер. Никаких сновидений, никаких кошмаров — только блаженная, глухая темнота, в которой не было ни налоговых деклараций, ни говорящих портретов, ни Покровителей Смерти с их лазурными глазами без зрачков. Но, видимо, мой организм (или то, что от него осталось после переселения в тело Эллиары) решил, что трёх часов сна вполне достаточно для восстановления сил. Я проснулась внезапно, словно от толчка, и резко села в кровати.

В комнате было темно. Не просто темно — темнота была густой, осязаемой, как та, что я ощущала в гробу. Я замерла, прислушиваясь. Свечи, которые сами собой зажглись после ухода Рэйвена, снова погасли. Угли в камине едва тлели, отбрасывая багровые отсветы на стены, но этого света не хватало, чтобы разогнать мрак по углам. И именно из этих углов доносились звуки.

Сначала я подумала, что это мыши. Или крысы. Или какие-нибудь призрачные грызуны, которые водятся в старых замках. В стенах что-то скреблось — тихо, настойчиво, с равномерными интервалами. Словно кто-то методично водил когтем по камню: скрр-скрр-скрр. Пауза. Скрр-скрр-скрр. Пауза. Я затаила дыхание, пытаясь понять, откуда идёт звук. Казалось, он доносился отовсюду сразу — из стен, из пола, даже из потолка. А потом к скребущемуся звуку добавился новый: скрип. Половицы скрипели сами по себе, без видимой причины. Скрип-скрип. Тишина. Скрип-скрип-скрип. Тишина. Ритм был странный, неровный, словно кто-то ходил взад-вперёд по комнате и время от времени останавливался, чтобы подумать.

— Кто здесь? — прошептала я, и мой голос прозвучал глухо, словно ватой обложенный.

Никто не ответил. Скребущийся звук продолжался. Половицы продолжали скрипеть. Я поёжилась и потянулась к прикроватному столику, где лежал магический кристалл — небольшой, мутно-зелёный, размером с куриное яйцо. Грета вчера показала, как им пользоваться: нужно просто сжать в ладони и подумать о свете. Я сжала кристалл, мысленно приказала: «Свет!», и он послушно засиял ровным, хоть и болезненно-зеленоватым светом.

Свет разогнал мрак, но не до конца. Углы комнаты оставались тёмными. Более того — они стали ещё темнее, чем были до этого. Словно тьма в них сгустилась, стала плотнее, обрела форму. Я вгляделась в ближайший угол, тот, что рядом с сундуками, и похолодела.