Айрина Лис – Сдохни, Мэри Сью! или Некромантия для домохозяек (страница 5)

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

В зеркале отражалась незнакомка.

Я подошла ближе. Ещё ближе. Остановилась в метре от стекла и встретилась взглядом с женщиной, которой мне предстояло стать.

Она была высокой. Выше меня прежней — сантиметров на десять, не меньше. Наверное, поэтому мне было так неудобно двигаться — я ещё не привыкла к новым пропорциям. Фигура — хрупкая, почти болезненная, но с плавными, изящными линиями. Плечи узкие, талия — под корсетом не разглядеть, но явно тонкая. Руки длинные, с тонкими запястьями и пальцами, на которых тускло поблёскивали перстни с чёрными камнями.

Лицо.

Я наклонилась к зеркалу, вглядываясь.

Черты были… мои? Да. И нет. Будто кто-то взял моё лицо и перерисовал его, добавив благородства, утончённости. Скулы стали выше. Подбородок — острее. Нос — прямее. Брови — две изогнутые линии, тёмные, почти чёрные.

Но глаза.

Глаза были не мои.

Мои были карие. Тёплые, с золотистыми искорками, как говорила мама. А эти глаза были светлыми. Серо-голубыми. И в глубине их мерцало что-то. Фосфоресцировало. Как у тех сиреневых мхов на стенах коридора.

Я моргнула — и свечение погасло. Моргнула ещё раз — вернулось.

— Ничего себе линзы, — прошептала я.

А волосы…

Я протянула руку и коснулась пряди, выбившейся из-под короны. Белая. Не седая, не платиновая, а именно белая. Как снег. Как бумага. Мягкая на ощупь. Длинная — ниже пояса.

Я сняла корону. Шипы оставили на лбу красные отметины, но не проткнули кожу. Положила корону на столик и обеими руками зарылась в волосы. Они были густыми, тяжёлыми, и пахли чем-то странным — мятой? льдом? зимним воздухом?

— Леди Морана, — сказала я своему отражению.

Отражение шевельнуло губами, повторяя слово.

— Маша, — сказала я.

Отражение улыбнулось.

И тут я расплакалась.

Слёзы пришли внезапно, без предупреждения. Не истерика — тихий, горький плач. Я стояла перед зеркалом и плакала, глядя в чужие глаза на чужом лице, и не могла остановиться.

Я вспомнила маму. Её смех в телефонной трубке. «Машенька, ты не забыла поменять резину? Обещают гололёд». Вспомнила утренний кофе на подоконнике. Вспомнила, как Барсик запрыгивает на колени и топчется, мурлыкая, прежде чем улечься. Вспомнила запах дождя на Лесной улице. Очередь в булочную. Подругу Наташу, с которой мы собирались в кино в следующие выходные.

Всё это больше не моё.

Всё это осталось там. В мире, где я умерла под колёсами грузовика с дурацкой рекламой.

Я плакала и не могла остановиться.

Потом, не знаю сколько времени спустя, слёзы иссякли. Я вытерла лицо рукавом (кожа скрипнула), шмыгнула носом и посмотрела на себя — заплаканную, с красными пятнами на щеках, с растрёпанными белыми волосами.

— Ну и видок, — сказала я вслух. — Невеста года.

И засмеялась. На этот раз — без истерики. Просто усмехнулась, качая головой.

Я сняла с пальцев перстни (один, два, три — тяжёлые, массивные, с черепами размером с фалангу пальца), положила их на столик рядом с короной. Потом, поколебавшись, принялась расшнуровывать корсет. Без посторонней помощи это было непросто — шнуровка была сложной, крючки цеплялись за ткань, — но я справилась.

Корсет упал на пол с глухим стуком. Я глубоко вздохнула — первый свободный вдох за всё время. Как же хорошо!

Под корсетом оказалась тонкая нижняя рубашка из хлопка или чего-то похожего — простая, без украшений, зато чистая и мягкая на ощупь. Я потопталась, скидывая тяжёлые юбки, и осталась в одной рубашке. Стало легче. Почти комфортно.

Теперь — спать.

Я подошла к кровати и критически её осмотрела. Балдахин. Лианы. Подушки горой. Выглядит как декорация к фильму ужасов, но матрас, если залезть и попробовать, оказался мягким.

Я залезла. Попробовала. Мягкий.

— Ладно, — сказала я пространству. — День был тяжёлый. Я умерла. Попала в другой мир. Стала невестой Тёмного Властелина. Познакомилась с демоном-дворецким. Поплакала. Посмеялась.

Я перечислила это вслух, чтобы убедиться, что ничего не упустила.

— План на завтра: разобраться, что к чему. Выяснить, какие у меня есть права. Найти еду. Понять, работает ли здесь туалет.

Что-то скрипнуло в углу. Я замерла, вглядываясь в темноту.

Никого.

— Показалось, — прошептала я.

Забралась под одеяло. Ткань была прохладной, но быстро нагрелась от тела. Я лежала в огромной кровати, в чужом замке, в чужом теле, и смотрела в тёмный потолок.

Мысли текли медленно, плавно. Шок отступал, уступая место усталости. Глаза закрывались.

Последнее, о чём я подумала перед тем, как провалиться в сон:

«Барсик, прости меня за всё. Надеюсь, соседи тебя покормят».

А потом была темнота.

Спокойная. Тёплая. Без сновидений.

Где-то в глубине замка, в северной башне, сидел Лорд Рейвенар и смотрел на догорающую свечу.

Он не спал. Он вообще редко спал — сон был роскошью, которую Тёмные Властелины редко могли себе позволить. Слишком много дел. Слишком много интриг. Слишком много врагов, реальных и вымышленных.

Но сегодня он не мог уснуть по другой причине.

Она.

Женщина с алтаря.

Внешне — леди Морана. Те же черты, тот же рост, те же белые волосы. Но внутри…

Рейвенар столько лет знал Морану. Они встречались на официальных приёмах, обменивались холодными, ничего не значащими фразами, исполняли танец дипломатической вежливости. Он знал её как замкнутую, высокомерную женщину, скрывающую за ледяным фасадом глубокую несчастность.

Женщина, которая лежала на алтаре час назад, не была Мораной.

Она смеялась.

Морана никогда не смеялась. Во всяком случае, не так — открыто, звонко, до слёз. А эта женщина — Маша — смеялась так, что даже Бартоломью, тысячелетний архидемон, не смог удержаться от ответного смешка.

Она потребовала чай.

Она спросила, есть ли у Бартоломью горло.

Она сказала, что «леди Морана» звучит как сорт сыра.

Рейвенар покачал головой. Его губы — вопреки воле хозяина — дрогнули в тени улыбки.

Кто она такая, эта Маша Копейкина, менеджер по продажам офисной бумаги?

Ритуал Переселения был древним как мир. Он не гарантировал результата. Иногда приходилось призывать десять, двадцать душ, прежде чем какая-то из них закреплялась в теле. И каждый раз это были мучения — для всех. Для призывающих. Для призываемых. Для самого тела.

А эта душа — вошла идеально. С первой попытки. Без сопротивления, без отторжения. Как будто тело ждало именно её.

Что это значит?