Айрина Лис – Сантехник в темном баронстве, или Горячий трубопровод судьбы (страница 1)
Айрина Лис
Сантехник в темном баронстве, или Горячий трубопровод судьбы
Пролог: Труба зовёт
Запах здесь стоял такой, что даже крысы, обитавшие в этом лабиринте ржавых труб и осыпавшейся штукатурки, предпочитали дышать через раз. Смесь вековой сырости, кошачьей мочи, мазута и чего-то сладковато-гнилостного, напоминающего о забытом в кармане куртки бутерброде месячной давности, въелась в стены этого подвала намертво. Казалось, если взять кирку и отбить штукатурку, под ней окажется не бетон, а спрессованный за десятилетия концентрат этого амбре.
Зинаида Павловна Корабль, для друзей – Зипа, для соседей – «та самая тётка из ЖЭКа, которая может в одиночку притащить чугунную ванну», этого запаха давно не замечала. Как шахтёр не слышит тишины, а доктор – запаха больничных коридоров. Она сидела на корточках перед массивным вентилем, зажав в зубах дешёвый китайский фонарик, и сосредоточенно пыталась нашарить разводным ключом гайку, которую проектировщики семидесятых годов спрятали в самом недоступном месте, словно пасхальное яйцо.
– Ну, сука… – прошептала она сквозь зубы, не разжимая челюстей, и это прозвучало как: «Ну, фука…».
Ключ соскочил в очередной раз, и костяшки пальцев противно хрустнули, встретившись с острым краем трубы. Зина выплюнула фонарик, который повис на шнурке на шее, и с наслаждением выругалась уже вслух, длинно, витиевато и с огромным уважением к русскому матерному искусству.
– Твою ж дивизию, мать твою, через колено да с размаху! – Она пошевелила пальцами, убеждаясь, что не сломала их. Целы. Рабочий инструмент беречь надо. – Идиотская работа, идиотское время, идиотский вентиль…
Гул старых труб, заполнявший подвал, был похож на дыхание больного, очень старого дракона. То ли дракона, то ли трактора «Беларусь» на последнем издыхании. Где-то в глубине этого металлического организма что-то булькало, стонало и периодически вздыхало с таким надрывом, что хотелось перекреститься. Зина не крестилась. Зина работала.
В свои сорок два она выглядела именно так, как и должна выглядеть женщина, которая две трети своей жизни провела в подвалах и на холодных лестничных клетках с разводным ключом в одной руке и заявкой на аварийное вскрытие в другой. Короткая стрижка, в которой немыслимым образом сочетались русый цвет и седина, заляпанная мазутом рабочая роба поверх толстого, драного на локте свитера, и лицо с ранними морщинами, но живыми, цепкими глазами.
Внутренний монолог тёк параллельно работе, как вторая, более важная, труба.
«Значит так, – думала Зина, пытаясь зафиксировать ключ на скользкой поверхности, – завтра надо позвонить этому балбесу Серёге. Третью неделю деньги просит, а сам даже «привет» не скажет. Стипендия у него, видите ли, маленькая. А у меня она, думаешь, большая? Государство, блин, кормильцев народа не ценит. И Барсик этот опять сволочь, в тапки нагадил. В новые, между прочим, тапки! Я эти тапки на рынке за триста рублей брала, а он… аристократ хренов. Видно, мясо «Вискас» не то подают. А муженёк бывший, Славка, вообще золото. Сбежал к продавщице из ларька «Овощи-фрукты», к Люське. И ведь ни стыда, ни совести. Люська, она же моложе всего на пять лет, а уже вся в синеве от постоянных возлияний. Нашёл, понимаешь, Мисс Вселенную».
Она наконец-то нащупала нужный угол и с усилием надавила на ключ. Гайка, проржавевшая намертво, поддалась с противным скрежетом, который эхом прокатился по подвальным сводам.
– Ага, пошла, родимая, – удовлетворённо хмыкнула Зина. – Вот так-то лучше. Не хочешь по-хорошему, придётся по-плохому.
Капля конденсата, крупная и холодная, сорвалась с трубы прямо за шиворот. Зина вздрогнула и снова выругалась, но уже без энтузиазма, скорее по привычке. Осень в этом году выдалась сырая, и трубы потели так, будто только что пробежали кросс.
Она работала здесь уже почти час. Вызов был рядовой: «засор в подвале, течёт на первый этаж». На первом этаже жила баба Нюра, ветеран труда и профессиональная жалобщица. Баба Нюра звонила в ЖЭК по три раза на дню, и сегодня вечером её, видите ли, заливает «фекалиями» (это слово она произносила с особенным, смакующим ужасом). Зина спустилась, открыла подвал своим ключом (у неё был ключ ото всех подвалов в районе, она чувствовала себя хранительницей подземного царства), и обнаружила, что никаких фекалий нет и в помине. Просто лопнула старая труба холодного водоснабжения. Ржавчина сожрала металл, и теперь вода весело журчала прямо на пол, потихоньку просачиваясь в щели и создавая бабе Нюре психологический дискомфорт, который та трактовала как «фекалии».
– Бабки – они такие, – философски заметила Зина, обращаясь к гудящему трубопроводу. – Им лишь бы пожаловаться. Скучно им. Как моей маме. Та тоже, пока жива была, вечно в поликлинику ходила, только чтоб с врачами поговорить. А здорова была как лошадь.
Она закончила с одной гайкой и полезла глубже, в самый тёмный угол, туда, где главный стояк уходил в землю. Здесь было особенно сыро, и запах стоял концентрированный, как в консервной банке с килькой в томате, которую забыли открытой на месяц.
Внезапно что-то изменилось.
Зина почувствовала это не ушами, а всем телом. Лёгкая, едва уловимая вибрация, которая шла от труб, вдруг стала сильнее. И частота её изменилась. Ритмичное гудение сменилось нарастающим, низким гулом, похожим на отдалённый рокот приближающейся электрички.
Зина замерла, прислушиваясь.
– Это чего это? – настороженно спросила она у темноты. – Давление скакнуло, что ли? Так не должно.
Визуальный ряд вокруг неё начал меняться. Это было так странно, что Зина на мгновение решила, что у неё от переутомления начались галлюцинации. Трубы, старые, покрытые слоем ржавчины, похожей на застывшую лаву, начали… светиться. Сначала тускло, едва заметно, потом всё ярче и ярче. Свет был багровым, тёмно-красным, как цвет засохшей крови. Он пульсировал в такт вибрации, и это пульсация отдавалась в висках Зины неприятным, давящим ритмом.
Ржавчина на трубах начала осыпаться прямо на глазах. Шелушилась, падала вниз мелкой, бурой пылью. И там, где она осыпалась, обнажался металл. Но это был не обычный тусклый металл, а что-то живое, пульсирующее, как вены под тонкой кожей. По нему пробегали багровые волны, и казалось, что трубы дышат.
– Ни хрена себе… – выдохнула Зина, начиная медленно пятиться. Инстинкт самосохранения, который за долгие годы работы в аварийных условиях у неё был развит прекрасно, заорал: «Беги, дура, беги!».
Но профессиональная гордость и привычка доводить дело до конца вступили в жесткую схватку со страхом. Победа была на стороне привычки.
– Только не это, сволочь ты ржавая! – заорала она на трубы. – У меня отчётность за квартал не сдана! Начальник с меня три шкуры сдерёт, если я тут сейчас взорвусь к чёртовой матери! А ну стоять!
Она рванула вперёд, к центральному вентилю. Это был огромный, чугунный маховик, который не крутили, наверное, лет двадцать. Он закис намертво. Но Зина, в приливе праведного гнева и отчаяния, навалилась на него всем своим весом, вцепилась обеими руками и рванула.
Гул нарастал. Трубы вибрировали так, что зубная пломба, которую Зине поставили ещё в девяностые, заныла. Багровый свет залил весь подвал, превратив его в декорации к дешёвому фильму ужасов. Тени плясали на стенах, а из глубины труб донёсся звук, похожий на звериный рык.
Вентиль не поддавался. Он словно смеялся над её усилиями.
– Да чтоб ты провалился, ирод! – крикнула Зина, понимая, что это конец.
И тут провалился не вентиль, а всё вокруг.
Взрыв был странным. Не тепловым, не ударной волной, а пространственным. Зина не почувствовала жара или боли. Её просто… выкрутило. Как бельё в старой стиральной машине с вертикальной загрузкой. Мир завертелся перед глазами, смешивая в калейдоскопе образы: ржавые трубы, лицо бабы Нюры, которое возникло из ниоткуда и смотрело с немым укором, потом лицо бывшего мужа Славки, жующего чебурек, потом лицо сына Серёги, который говорил по телефону и отмахивался от неё.
Она слышала звон капели. Или это капало из прорванной трубы? Или это звон в ушах?
Последняя мысль, мелькнувшая в её угасающем сознании, была до ужаса практичной:
«Ключ разводной… где ключ… без ключа я как без рук…».
А потом была тьма. И тишина. Такая полная, что уши заложило.
Сознание возвращалось медленно, кусками. Первым чувством, которое Зина опознала, был холод. Не тот привычный подвальный холодок, а настоящий, каменный холод, пробирающий до костей. Ей казалось, что она лежит на огромном куске льда, который только что вынули из морозилки промышленного масштаба.
Вторым чувством был запах. Затхлый, сырой, древний. Он был в сто раз сильнее, чем в её родном подвале. К нему примешивался сладковатый, приторный аромат, от которого немного кружилась голова, и ещё какой-то химический оттенок, похожий на озон после грозы. Но озона здесь быть не могло. Здесь вообще ничего быть не могло.
Зина с трудом разлепила веки. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали по гирьке.
Первое, что она увидела, был каменный свод, теряющийся где-то в вышине. Она лежала на спине и смотрела вверх, на грубо обработанные камни, между которыми сочилась какая-то слизь, мерцающая тусклым, зеленоватым светом. Свет исходил не от факелов, которых тут не было, а от самой слизи. Она пульсировала, и от её пульсации по стенам бежали тени, создавая иллюзию движения.