Айрина Лис – Попаданка в Серых Землях. Контракт на кошмар (страница 7)

И когда мой кроссовок коснулся первого клочка серой травы, я услышала — даже сквозь беруши — низкий, протяжный храп. Земля под ногами задрожала, будто спал великан.

— Добро пожаловать в ад, — сказал Тигви, не оборачиваясь. — Точнее, в его прихожую. Не забывай дышать. И не наступай на проснувшуюся траву — она кусается.

Я достала телефон. На экране горела точка санатория. И под ней — новые слова, написанные кровью:

«ТЫ УЖЕ БЛИЗКО. НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ».

Я убрала телефон, крепче сжала огнетушитель и пошла вперёд, в храпящую тьму, чувствуя, как татуировка-замок на запястье пульсирует в такт с моим сердцем. Или с чем-то, что его заменило.

Впереди ждал санаторий. А за ним — правда о том, кто украл страх. И эта правда, я почему-то знала, была связана со мной. С моим свитером. С моей смертью. И с запахом мяты, который теперь преследовал меня даже здесь, в мире, где у неба были зрачки.

— Эй, Лика, — крикнул Тигви. — Ты идёшь?

— Иду, — ответила я, хотя ноги дрожали.

И сделала следующий шаг.

Глава 2: «Санаторий, где плачут стены»

Поля Бессонницы встретили нас храпом. Так громко, что даже беруши не спасали.

Я шла следом за Тигви, стараясь не наступать на серую траву, которая при каждом шаге вздрагивала и издавала низкий, протяжный звук, похожий на всхлип спящего великана. Трава была жёсткой, почти колючей, и доходила мне до колен. Стебли её пульсировали в такт чьему-то невидимому дыханию, а меж ними плавал мелкий белый пух, который садился на одежду и тихо шипел, тая, как снежинки на горячей сковородке.

— Не вздумай чихнуть, — предупредил Тигви, не оборачиваясь. — Это пух сновидений. Если вдохнёшь его, увидишь чужой сон. А чужие сны здесь липкие, как патока. Прилепятся — не отдерёшь.

— Ты сам-то как дышишь? — спросила я, прикрывая рот рукавом.

— Я уже привык. У меня вместо лёгких — запасник чужих концовок. Туда всё валится, а обратно не просится.

Мы шли уже около часа. Небо над нами было затянуто серой плёнкой, из которой то тут, то там выглядывали зрачки. Они смотрели на нас без всякого выражения — просто глазели, как надоедливые прохожие в час пик. Ветер дул с востока, принося запах сырой земли и чего-то сладковато-гнилостного, напоминающего заброшенный склеп.

Я чувствовала, как обнуление продолжает своё чёрное дело. Кончики пальцев на левой руке стали совсем серыми — не просто бледными, а именно серыми, как старое бетонное перекрытие. Когда я трогала ими куртку, я ощущала не ткань, а гладкую, чуть шершавую поверхность. Свою кожу я уже почти не чувствовала.

— Тигви, — позвала я. — А это нормально, что я становлюсь бетонной?

— Нормально для здешних мест, — ответил он, перешагивая через особо крупный корень, который торчал из земли и шевелился, как червяк. — Не нормально для жизни. Но ты, считай, уже не живая. Так что расслабься.

— Отличная мотивация.

— Я не мотиватор. Я курьер.

Он замолчал, и мы прошли ещё несколько минут в тишине, нарушаемой только храпом травы и моими шагами. Потом Тигви остановился, вынул одну берушу и повернул голову набок, будто прислушиваясь к чему-то, чего я не слышала.

— Тихо, — сказал он. — Он идёт.

— Кто?

— Твой босс. Тот, который в костюме и с червями в волосах.

Я тоже остановилась. На горизонте, среди серого пуха и храпящей травы, появилась фигура. Сначала я подумала, что это мираж — воздух здесь был странным, слоистым, как в жаркий день над асфальтом. Но фигура приближалась, и с каждым шагом становилась всё чётче. Идеальный тёмно-серый пиджак, брюки со стрелками, чёрные оксфорды, которые почему-то не пачкались в грязи. Арах Валлис шёл по полю так, будто это был паркет в его кабинете, и не обращал никакого внимания на храпящую траву, которая при его приближении затихала и прижималась к земле, словно боялась.

— А я думала, ты придёшь позже, — сказала я, когда он поравнялся со мной.

— Передумал, — ответил Арах, даже не взглянув на меня. — У меня появилось свободное окно между подписанием твоего обнуления и чаепитием с мамой. К тому же, — он наконец посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку, — мне стало любопытно. Как долго вы протянете вдвоём с этим шалопаем.

— Я не шалопай, — обиделся Тигви. — Я чтец. И я вижу, что ты сейчас споткнёшься об эту кочку.

Арах посмотрел на кочку, обошёл её слева и не споткнулся.

— Твоё видение сбивчиво, мальчик. Обнови настройки.

— У меня нет настроек, — буркнул Тигви и снова вставил берушу.

Арах встал рядом со мной, и я почувствовала его запах — грозы, старой кожи и формальдегида. И снова — мяты. Той самой, от которой у меня сжималось горло.

— Ваше обнуление прогрессирует, ассистент, — заметил он, бросив взгляд на мои серые пальцы. — Вы уже начали превращаться в стену.

— Рад, что вы заметили.

— Это моя работа — замечать дефекты. И вовремя их утилизировать.

— Вы про скульптуру?

— Я про ваше рвение. Идите быстрее, мы теряем время.

Он зашагал вперёд, обгоняя Тигви, и мне ничего не оставалось, кроме как припустить следом. Мы шли втроём: Арах впереди, рассекая траву, как ледокол лёд, я за ним, стараясь не отставать, и Тигви замыкающим, который периодически вынимал беруши, прислушивался к чему-то и снова затыкал уши.

Через два часа поля закончились, и перед нами возник санаторий.

Я ожидала увидеть что-то жуткое — готический замок с горгульями, заброшенную психушку с выбитыми окнами, кладбище с развороченными могилами. Но санаторий оказался… унылым. Обычное трёхэтажное здание из серого кирпича, с облупившейся штукатуркой и узкими окнами, затянутыми мутной плёнкой. Над входом висела вывеска, написанная вязью: «Санаторий Забытых Слёз». А под ней — от руки мелом: «Вход с набором слёз. Платите на входе. Возврат не производится».

Крыша здания была покрыта не черепицей, а чем-то, похожим на засохшие волдыри, и при каждом порыве ветра они лопались с тихим хлопком, выпуская струйки серого дыма. Дверь — массивная, дубовая, с коваными петлями — была приоткрыта, и из неё тянуло холодом и сыростью. И ещё — запахом пыли, старости и чего-то сладкого, как отцветающая сирень.

— Красиво, — сказал Тигви, ни к кому не обращаясь. — Уютненько.

— Это не уют, это смерть, — поправил Арах. — Смерть с видом на болото.

Он толкнул дверь, и та со скрипом распахнулась. Внутри было темно, но только до тех пор, пока Арах не щёлкнул пальцами. Тут же по стенам побежали огоньки — маленькие, голубоватые, похожие на светлячков, — и осветили коридор.

Коридор был длинным, прямым, с высоким потолком, на котором когда-то была лепнина. Теперь лепнина осыпалась, и с потолка свисали лохмотья паутины, которые шевелились, будто живые. Стены были покрыты обоями — старыми, с выцветшим цветочным узором. Но кое-где обои вздулись и оторвались, и из-под них сочилась чёрная слизь. Она медленно стекала вниз, оставляя на полу грязные лужи.

— Не прикасайся к стенам, — предупредил Арах. — Эта слизь — концентрированное горе. Если впитается в кожу, начнёшь плакать без причины. А слезы здесь — ресурс.

— Чей ресурс?

— Санатория. Он питается горем. Поэтому и называется «Забытых Слёз».

Мы пошли по коридору. Наши шаги гулко отдавались в тишине, и каждый звук множился эхом, будто за нами кто-то крался. Я оборачивалась несколько раз, но никого не видела — только светлячков на стенах и нашу собственную тень, которая почему-то отставала на полшага.

— Здесь есть кто-то живой? — спросила я.

— Живого нет, — ответил Тигви. — Но есть те, кто ещё не умер. И те, кто уже не умер. И те, кто забыл, что они когда-то умирали.

Коридор закончился большим холлом. Когда-то здесь, наверное, была регистратура, стойка администратора, кресла для посетителей. Теперь стойка превратилась в груду трухлявых досок, кресла стояли в ряд — старые, с вывалившейся обивкой, и в них кто-то сидел.

Я замерла.

В креслах сидели пациенты. Я не знаю, как их ещё назвать — бывшие люди? бывшие монстры? — они выглядели одинаково: серые, безликие фигуры с пустыми глазницами и блаженными улыбками на лицах. Они не двигались, не дышали (или дышали, но незаметно), просто сидели и качались — медленно, в такт какому-то невидимому метроному.

— Это те, кто потерял способность чувствовать страх, — тихо сказал Арах. — И не только страх. Все эмоции. Их выпили досуха. Теперь они просто декорации.

— Они счастливы? — спросила я, глядя на блаженные улыбки.

— Нет. Это не счастье. Это отсутствие всего. Знаешь, как если выключить свет в комнате — остаётся только пустота. Они и есть пустота.

Один из пациентов — тот, что сидел ближе всех ко мне, — вдруг повернул голову. В его пустых глазницах замерцал слабый огонёк. Он открыл рот и попытался что-то сказать, но из горла вырвался только сиплый, беззвучный хрип.

— Он пытается тебя испугать, — заметил Тигви. — Старый рефлекс. Раньше он был палачом. Специализировался на страхе казни.

— А теперь? — спросила я.

— А теперь у него нет даже страха, чтобы им пугать. Смотри.

Палач — если это был он — напрягся, его лицо исказила гримаса, и из его рта вылетело… нет, не крик. Маленький розовый шарик. Он покатился по полу и остановился у моей ноги. Я наклонилась и подняла его.

Это был плюшевый пупсик. Маленький, розовый, с бантиком на лысой голове. Он смотрел на меня стеклянными глазками и тихо пищал.

— Пупсик, — сказала я.