Айрина Лис – Попаданка с побочкой. Или как я не стала спасительницей (страница 2)

– Сакральное понятие, Гриша, – перебил его Лордион, даже не подняв головы. – Не для смертных умов.

– Но в прошлом году вы сами говорили, что сакральное не вписывается в лимиты финансирования, – возразил Гриша и тут же пожалел об этом.

Лордион поднял глаза. В них не было ничего, кроме бесконечной, ледяной скуки. – Дорогой коллега, сакральное может быть описано в рамках лимитов, если подойти к вопросу творчески. Например, мы можем определить Равновесие как… – он сделал паузу, словно выбирая слова, – как ситуацию, при которой показатели освоения бюджета Светлым и Темным королевствами различаются не более чем на три процента. Это и будет гармония.

– Но это же полный абсурд! – вырвалось у Гриши. – Как можно сводить тысячелетнюю мистическую концепцию к цифрам в отчетах?

Мадам Розалия вздохнула, и от этого вздоха на столе зашевелились бумаги. – Гриша, у нас нет времени на философию. У нас есть лимиты, сроки, и над нами висит проверка из Высшего Магического Арбитража. Если мы не предоставим им хотя бы видимость работающего Равновесия, финансирование сократят, и тогда…

Она не договорила, но все и так поняли. Тогда не будет премий, не будет надбавок, не будет бесконечных командировок в «Школы Героев», которые на самом деле были фешенебельными курортами на берегу Мертвого Озера. Тогда придется работать по-настоящему.

– Предлагаю, – Лордион отложил перо и сложил руки на груди, – активировать экстренный протокол призыва по умолчанию. Система сама выберет кандидата, ориентируясь на магический резонанс. Без нашего участия. Мы просто… нажмем кнопку.

– Но протокол по умолчанию не использовался триста лет! – воскликнул Гриша. – Он может вытащить кого угодно! Откуда угодно! В руководстве сказано…

– Руководство, – перебила мадам Розалия, – было написано в эпоху, когда Темные Лорды еще не знали, что такое кредитная история. Сейчас руководство – это просто бумажка, которую мы подложим под ножку стола, если он зашатается. Нажимайте.

В соседнем кабинете, в Отделе Экстренных Межмировых Перемещений, царила своя, особая атмосфера. Здесь пахло озоном, жженой медью и отчаянием. Сотрудники отдела – в основном гоблины и пара низших демонов, не прошедших конкурс в более престижные подразделения, – сидели за столами, заваленными схемами порталов, и смотрели в мониторы, где отображались вероятностные потоки. Работа была скучной и однообразной: следить, чтобы случайные разрывы реальности не затянули в Тенебрию какую-нибудь опасную сущность, или, наоборот, чтобы туда не сбежал должник, решивший сменить измерение.

Младший специалист, гоблин по имени Хлюп, мечтал о повышении. Он был маленьким, даже по меркам гоблинов, с зеленой кожей, покрытой мелкими бородавками, и амбициями размером с дракона. Хлюп считал, что его талант недооценен, что он достоин работать в Пророческом Департаменте, а не наблюдать за тем, как порталы открываются в пустоту. Именно поэтому, когда из зала заседаний поступила команда «активировать протокол по умолчанию», Хлюп не стал дожидаться подтверждения или проверки настроек. Он с радостным визгом нажал большую красную кнопку, которая, по его мнению, должна была запустить самый мощный призыв в истории.

Кнопка была покрыта слоем пыли такой толщины, что ее пришлось продавливать с усилием. Система загудела, замигала, зажужжала. На главном экране закрутились руны, замелькали координаты. Хлюп довольно потирал руки, представляя, как его будут благодарить высшие чины. Он не заметил, что на панели управления горел предупреждающий знак: «Настройки сброшены. Поиск по умолчанию: случайные координаты. Внимание: возможен захват нецелевых объектов».

Система, лишенная четких параметров, начала сканировать реальности. Она проходила миры, где героев готовили с пеленок, где мечи выдавали при рождении, где пророчества были высечены на скрижалях и передавались из поколения в поколение. Эти миры были слишком скучны для системы – слишком предсказуемы. Алгоритм, которому никто не проводил техобслуживание уже лет двести, решил поискать что-то… оригинальное.

Сигнал вырвался из магической сети, пронесся сквозь межмировую пустоту, сквозь слои реальности, сквозь вероятностные поля и уперся в одну точку – в одно здание, в один кабинет, в одну кабинку.

Москва. Офисное здание класса «Б» на окраине. Сороковой этаж. Опенспейс, заставленный фикусами, которые давно пора было полить, и столами, на которых громоздились ноутбуки, стопки бумаг и кружки с остывшим кофе. Пахло офисной химией, пластиком и общей усталостью.

Ева Морозова сидела за своим столом и смотрела на презентацию, которую ей предстояло защищать через двадцать минут. Слайды мелькали перед глазами, но мысли были далеко. Она чувствовала, как где-то глубоко в груди нарастает знакомая тяжесть – та самая, что появлялась перед каждым важным выступлением, перед каждой встречей с советом директоров, перед каждым разговором, где от нее зависело, уволят ли очередного менеджера или дадут ему еще один шанс (последнее случалось редко).

Ей было тридцать два. Тридцать два года, из которых последние десять она провела в корпоративных джунглях, карабкаясь по карьерной лестнице, переступая через амбиции, сглаживая конфликты, оптимизируя процессы. Она начинала как стажер в отделе аналитики, потом была младший менеджер, менеджер, старший менеджер, и вот – топ-менеджер среднего звена. Не самый верх, но достаточно высоко, чтобы чувствовать, как под тобой хрупкая пирамида из чужих надежд и страхов.

Ева считала себя циничной. Возможно, даже слишком. Она умела увольнять людей, не чувствуя ничего, кроме легкого раздражения от необходимости заполнять лишние бумаги. Она умела говорить «нет» так, что собеседник чувствовал себя обязанным поблагодарить за отказ. Она умела превращать хаос в структуру, а структуру – в отчеты, которые начальство отправляло в корзину, не читая. Ее главным оружием был блокнот Moleskine, всегда лежавший в сумке, в который она записывала не стихи, не идеи для великих романов, а планы увольнений, матрицы ответственности и списки сотрудников, которых стоило «оптимизировать» в первую очередь.

Она не любила свою работу. Она ненавидела ее с той глухой, тупой ненавистью, которая не дает спать по ночам и заставляет пить кофе литрами, чтобы заглушить чувство бессмысленности. Но она не знала, как от нее уйти. Куда идти? Что делать? Ее диплом по управленческому учету не давал ей права на мечты. Ее опыт говорил ей: ты умеешь только одно – делать бизнес-процессы чуть менее уродливыми. И это было похоже на проклятие.

Презентация, которую ей предстояло провести, была посвящена «оптимизации региональной сети». На языке корпоративного жаргона это означало: закрыть три офиса в провинции, уволить двести человек и перевести их функции в центр, сэкономив при этом ноль целых ноль десятых процента бюджета, потому что аренда в центре стоила в три раза дороже. Но цифры были красиво упакованы в графики и диаграммы, и никто не станет копать глубже, потому что всем было плевать.

Ева посмотрела на часы. До выступления оставалось пятнадцать минут. Она вдруг почувствовала, что не может. Не может войти в этот зал, не может включить ноутбук, не может открыть рот, чтобы произнести слова, которые уже сто раз произносила раньше. Ей захотелось исчезнуть. Раствориться в воздухе. Стать невидимой. Или хотя бы просто выйти и подышать, пока ее не начали искать.

Она встала, взяла сумку и направилась к выходу из опенспейса, стараясь идти быстро, чтобы никто не успел окликнуть. Коллеги провожали ее недоуменными взглядами, но никто не спросил, куда она идет – в этой компании было не принято проявлять лишнее любопытство.

Коридор. Двери переговорных, за стеклянными стенами которых люди что-то активно обсуждали, жестикулировали, кивали. Ева прошла мимо. Еще коридор. Табличка «WC». Она толкнула дверь и вошла в туалет.

Туалет был стандартным офисным: кафель бежевого цвета, зеркала в подтеках, автоматические дозаторы мыла, которые давно не работали. Три кабинки. Ева зашла в крайнюю, закрыла за собой дверь и прислонилась лбом к холодной пластиковой панели. Сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала, как к горлу подступает комок, но не позволяла себе заплакать – она давно разучилась плакать.

– Я не пойду, – прошептала она в пустоту. – Не пойду.

Она хотела сказать это громче, но голос не слушался. Вместо этого она просто стояла, слушая, как где-то за стеной шумит вентиляция и капает вода из неисправного крана.

И в этот момент пол под ее ногами исчез.

Сначала ей показалось, что это просто головокружение – результат стресса и недосыпа. Но потом кабинка начала светиться. Слабый малиновый свет просочился из щелей, из-под двери, из вентиляционной решетки. Свет становился ярче, плотнее, словно кто-то наливал в пространство густой, вязкий сироп. Ева хотела крикнуть, но воздух вокруг сгустился, и звук застрял в горле. Она почувствовала, как ее тело теряет вес, как ноги отрываются от пола, как стены кабинки начинают расплываться, превращаясь в вихрь из света и теней.

Последнее, что она увидела, прежде чем мир окончательно рухнул в малиновую воронку, – это дверь кабинки, которая почему-то открылась наружу, хотя она ее закрывала на щеколду. А потом была только пустота, свист ветра и ощущение падения, которое длилось и длилось, пока время не потеряло смысл.