Айрина Лис – Пансионат "Вечный Покой" с видом на Апокалипсис (страница 7)
— Свежая партия... — произнёс голос, и каждое слово падало в сознание Ани, как камень в тёмную воду, оставляя после себя круги тревоги. — Отлично. Просто отлично. Уровень эмоционального потенциала — девяносто девятый процентиль. Почти максимум. Грэг будет очень, очень доволен.
Воронка сомкнулась, и всё поглотила тьма.
Где-то далеко-далеко, уже за пределами слышимости, раздался звук штампа, с хрустом вбиваемого в бумагу. Звук окончательного, бесповоротного решения. Звук закрытого дела.
Анна Игоревна Смородина, бывший менеджер по продажам окон ПВХ, перестала существовать в качестве свободной души.
Для неё начинался новый этап.
Санаторий «Вечный Покой». Палата № 13 (разумеется). Койко-место с видом на Апокалипсис и без возможности вернуть путёвку.
Глава 2: «Добро пожаловать, или Вам у нас понравится»
Реальность вернулась к Ане самым бесцеремонным образом — её буквально выплюнуло из пространственного перехода, как косточку из перезрелой вишни. Секунду назад она была сгустком сознания, летящим сквозь бесконечную воронку, а теперь — снова обрела тело, тяжесть, способность чувствовать. И первое, что она почувствовала, был холод. Каменный, древний, пробирающий до самых костей холод, идущий не от сквозняка, а от самого пола, на котором она лежала.
Аня открыла глаза и обнаружила, что её левая щека прижимается к мозаичному полу. Пол был выложен из тёмного и светлого камня, который складывался в причудливую картину — какую-то сложную, многофигурную композицию, напоминающую батальные полотна старых мастеров, но с одним странным отличием: все фигуры на этой мозаике застыли в позах крайнего, предельного отчаяния. Не героического пафоса, а самого обычного, бытового, заземлённого ужаса.
Аня приподнялась на локтях и пригляделась. Ближайший к ней фрагмент мозаики изображал человека, бегущего за уходящим поездом. Поезд уже почти скрылся за краем плитки, а человек застыл с выпученными глазами и чемоданом, из которого вываливались вещи. Лицо его выражало такую чистую, незамутнённую панику, что у Ани свело живот от сочувствия. Она сама не раз опаздывала на электричку и знала это чувство слишком хорошо. Чуть дальше был изображён офисный клерк, сгорбившийся над бесконечной кипой бумаг, и выражение его лица не оставляло сомнений: он только что понял, что годовой отчёт, который он сдавал, содержит ошибку, и теперь ему придётся переделывать всё с самого начала. На следующей плитке бедолага блуждал по незнакомому городу с выражением мучительной потребности на лице, ищущий туалет — и, судя по его позе, безуспешно.
«Прекрасно, — подумала Аня, всё ещё стоя на четвереньках. — Пол в этом месте выложен сценами из моих ночных кошмаров. Очень обнадёживает. Наверное, где-то здесь есть и сцена "забыла выключить утюг", и "пришла на совещание в разных туфлях"».
Она кое-как поднялась, поправила съехавшую набок тапку-зайца на правой ноге и ощупала себя. Всё было на месте: треники с начёсом, растянутая футболка с Микки Маусом (пятно от кофе никуда не делось), старая кофта, босая левая ступня. Смерть ничего не изменила в её гардеробе. Гардероб, казалось, пережил её упрямство. И упрямо перешёл в загробную жизнь вместе с ней.
Аня выпрямилась во весь рост и, наконец, огляделась. И замерла.
Она стояла в фойе. Но это было не просто фойе. Это была архитектурная симфония безумия, написанная в тональности «вечность и сырость».
Огромный холл, размерами напоминающий вокзал, уходил вверх, в туманную высь, где не было потолка — только сгущающийся, клубящийся сумрак, подсвеченный нездоровым, зеленоватым свечением, которое, казалось, исходило отовсюду и ниоткуда одновременно. Этот свет был неприятным, липким, словно его испускали сами стены, пропитанные вековой тоской. Вдоль стен, уходя в этот невозможный, бесконечный потолок, тянулись колонны из чёрного мрамора с белыми прожилками. Колонны были массивными, внушительными, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно: они ничего не держали. Они просто стояли, как декорация в плохом театре, создавая иллюзию величия и монументальности.
С потолка свисала гигантская хрустальная люстра. Аня задрала голову, разглядывая её, и испытала новый прилив сюрреалистического ужаса. Вместо свечей или лампочек в этой люстре плавали светящиеся мутные сферы, размером с кулак каждая. Они медленно, лениво вращались вокруг своей оси, и от их движения исходил низкий, тоскливый гул, от которого сводило зубы. Сферы были не просто источниками света — они, казалось, были живыми. И они страдали. Гул был их коллективным стоном.
Но пол... пол был отдельной песней. Аня уже успела оценить его художественное содержание, но теперь она заметила и другое: пол был тёплым. Не просто не холодным, а именно тёплым. Местами даже горячим. Как если бы под ним проходили трубы отопления, но работали они неравномерно, создавая причудливый температурный лабиринт. Одно из пятен на мозаике, изображавшее, кажется, человека, забывшего пароль от рабочей почты, было особенно горячим. Аня машинально наступила на него босой ногой и тут же отдёрнула — не потому, что обожглась, а потому, что пятно... вздохнуло. Она готова была поклясться, что мозаика под её пяткой едва заметно шевельнулась и издала тихий, печальный звук, похожий на выдох.
«Антисанитария, — машинально отметила она про себя. — И психосоматические полы. Отлично. Просто блеск».
Её внутренний монолог, впрочем, был значительно менее спокойным, чем она пыталась себе внушить.
«Так, Смородина. Соберись. Ты уже умерла — это раз. Ты стояла в очереди к суккубу в бигуди — это два. Тебя засосало в межпространственную воронку — это три. Теперь ты в санатории для бракованных душ. Это четыре. Ситуация — хуже некуда. Но ты же менеджер. Ты умеешь решать проблемы. Давай, включай голову. Что делают менеджеры, когда приходят на новое место? Правильно. Осматриваются. Оценивают обстановку. Ищут ресепшен».
Она сделала глубокий вдох. Воздух в фойе пах старыми, слежавшимися книгами, сырой штукатуркой и чем-то ещё, что Аня не смогла сразу идентифицировать. Чем-то сладковатым и химическим, как запах лекарства, которое просрочилось лет сто назад. Пахло так, словно здесь вечность лечили от мигрени и не очень успешно.
В центре холла, прямо под люстрой с тоскливыми сферами, стояла громоздкая конторка из тёмного, почти чёрного дерева. Она напоминала стойку регистрации в старом отеле, где ещё хранят ключи на крючках и пишут в журналах чернилами. За конторкой, на которую Аня возлагала все свои надежды как на потенциальный источник информации и второй тапок, никто не стоял. Там стоял... скелет.
Да, скелет. Самый настоящий, без всяких там иллюзий и маскировки. На нём была униформа — тёмно-бордовая ливрея с золотыми пуговицами и галунами, какие носила прислуга в викторианских особняках, и крошечная фуражка, лихо заломленная набекрень черепа. Костяные пальцы сосредоточенно и, судя по всему, безуспешно пытались починить степлер, который лежал перед ним на конторке. Степлер был старым, железным, покрытым царапинами и с натугой выплёвывал скрепки. Каждая скрепка, которую скелет пытался вставить в нужный паз, с хрустом вылетала и попадала ему прямо в лоб. Или в череп. Раздавался дребезжащий звук — словно кто-то уронил игральную кость в пустую кастрюлю — и скелет издавал тихий, печальный, шелестящий вздох, больше похожий на скрип несмазаных суставов.
— Кхм, — деликатно кашлянула Аня, подходя ближе. — Простите...
Скелет поднял на неё взгляд. Вернее, пустые глазницы, в глубине которых, тем не менее, теплились две крошечные, тусклые оранжевые искорки, исполненные такой вековой, невыразимой усталости, что Ане тут же стало его жалко. Даже больше, чем себя.
— Добро пожаловать, — произнёс скелет замогильным, дребезжащим голосом, который, казалось, состоял из шёпота старых газет и скрипа половиц. — В санаторий «Вечный Покой». Ваша путёвка? Ваш талон? Ваше направление?
— У меня нет ничего, — честно ответила Аня. — Меня просто... э-э-э... выплюнуло сюда. Из воронки. Мне бы сориентироваться. И, если можно, стаканчик воды. Или хотя бы тапок. У меня только один тапок. Видите? — она для убедительности продемонстрировала босую ногу.
Скелет опустил взгляд, оглядел её левую ступню с остатками лака «кофейный мусс», потом правую — с заячьей мордочкой, и снова вздохнул. На этот раз вздох был настолько глубоким и трагическим, что его грудная клетка, обтянутая ливреей, жалобно скрипнула.
— Тапок, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Тапок. У меня есть степлер. Но он сломан. Всё ломается. Всё. Даже смерть. Особенно смерть. — Он снова щёлкнул степлером, и скрепка, кувыркаясь, пролетела мимо его черепа и упала на мозаичный пол, изображавший, как теперь заметила Аня, женщину, безуспешно пытающуюся дозвониться в службу поддержки.
«Понятно, — подумала Аня. — Местный персонал страдает от профессионального выгорания. Даже после смерти. Особенно после смерти».
Она уже собиралась задать следующий, более насущный вопрос (а именно — где здесь выдают вторые тапки и можно ли это сделать в кредит), когда воздух вокруг неё начал меняться. Стало холоднее. Гораздо холоднее. Не физически — температура в холле и так была не курортной — а как-то иначе. Холод пришёл изнутри, словно кто-то открыл дверь в её собственной душе и впустил сквозняк.