Айрина Лис – Пансионат "Вечный Покой" с видом на Апокалипсис (страница 5)
Она огляделась, выискивая хоть какой-то ориентир, хоть какую-то табличку или указатель. Ничего. Только белый свет, живой линолеум под ногами и бесконечная вереница душ.
Прошёл ещё час. Или два. Или день — время здесь действительно текло совершенно непредсказуемо. Иногда Ане казалось, что она стоит неподвижно уже целую вечность, а иногда — что прошло всего несколько секунд. Её ноги (точнее, одна нога в тапке и одна босая) начали откровенно ныть. Босая ступня замёрзла до такой степени, что Аня начала всерьёз опасаться астрального обморожения. Она попыталась присесть.
Это была ошибка.
Как только она попыталась опуститься на корточки, линолеум под ней пошёл рябью. Не просто завибрировал, а именно пошёл — словно поверхность воды, в которую бросили камень. И начал засасывать.
Аня почувствовала, как её босая пятка уходит в холодную, податливую, но в то же время упругую субстанцию, словно в зыбучий песок, только хуже, потому что этот песок был ещё и ледяным. Она вскрикнула — не столько от боли, сколько от неожиданности — и резко подскочила, хватаясь за руку сэра Аластера.
— Не советую садиться, — флегматично заметил рыцарь, даже не обернувшись. — Пол ещё не определился, кто мы такие — постоянные клиенты или просто посетители. Он, видите ли, немного... живой. И предпочитает, чтобы стояли.
— Предупреждать надо! — выдохнула Аня, с ужасом глядя на свою ногу. На пятке остался странный, слабо светящийся след, похожий на иней, который медленно таял, оставляя после себя ощущение лёгкого покалывания.
— Прошу прощения, леди Анна, — повинился сэр Аластер, и в его голосе действительно прозвучало раскаяние. — Я полагал, что это очевидно. Здесь нигде нельзя садиться. Даже думать о том, чтобы сесть, не рекомендуется. Пол считывает намерения.
«Прекрасно, — подумала Аня, переминаясь с ноги на ногу и мечтая о том, чтобы где-нибудь в этом посмертном лабиринте нашлась лавочка или хотя бы пенёк. — Мало того, что я умерла, так мне ещё и присесть нельзя. Это какое-то специально разработанное наказание для менеджеров по продажам. Пятый круг ада. Только стоя».
Очередь тем временем продвинулась на целых полметра. Это был прогресс. На соседней линии, где стояли души, умершие стандартной, правильной смертью (болезни, старость, героическая гибель в бою с явным, документально подтверждённым противником), очередь двигалась гораздо быстрее. Там даже, кажется, были стулья.
— Слушайте, — Аня решила копнуть глубже. — А как вообще определяется, кто сюда попадает? Ну, в эту «нестандартную» очередь?
— О, это сложный бюрократический механизм, — оживился Дэн, который, судя по всему, тоже пытался разобраться в этом вопросе и уже накопил некоторую базу знаний. — Понимаете, у каждого человека, у каждой души есть Сценарий. Это такой документ, который описывает все ключевые события жизни, включая обстоятельства смерти. Но иногда в Сценарий закрадывается ошибка.
— Какая ошибка? — Аня навострила уши. Тема документов и ошибок в документах была её родной стихией.
— Разная, — философски пожал плечами Дэн. — Сэр Аластер, например, должен был пасть, пронзённый копьём вражеского полководца, в момент, когда его лошадь встала на дыбы на фоне заката. Очень кинематографичная смерть. Прямо кадр из эпического фильма. Но в последний момент в его Сценарий вкралась... опечатка.
— Опечатка? — Аня не верила своим ушам.
— Да! — с жаром подтвердил сэр Аластер. — Вместо «конь» было написано «плащ»! Мой собственный плащ! Кто-то в Небесной Канцелярии перепутал букву в Книге Судеб, и в результате мой славный боевой конь Игрэн превратился в предательский кусок ткани, который подставил мне подножку в самый ответственный момент! Позор! Вселенский, космический позор!
— А у меня, — подхватил Дэн, — в Сценарии было написано, что я должен был подавиться «мудрым словом». Но кто-то неправильно расшифровал мою карму, и «мудрое слово» превратилось в «мудрое зерно». Льняное. Я поперхнулся на собственной лекции о пользе осознанного питания. Ирония.
Аня слушала этот бред и чувствовала, как её разум, привыкший к чётким логическим схемам и цифрам квартальных отчётов, начинает медленно, но верно закипать.
— А со мной что? — спросила она. — Какая ошибка в моём Сценарии?
Сэр Аластер и Дэн переглянулись и одновременно пожали плечами — один со скрежетом доспехов, другой с мелодичным треньканьем гитарной струны, задетой локтем.
— Это вам скажут там, — рыцарь указал закованной в латную перчатку рукой куда-то вперёд, в бесконечную даль. — У Окна. Когда дойдёте. Если дойдёте.
«Если дойдёте», — мысленно повторила Аня и вдруг совершенно отчётливо, до дрожи в замёрзших коленках, поняла, что если она будет стоять и ждать, как все эти бедолаги вокруг, то она простоит здесь вечность. Буквально. А вечность — это слишком долго, особенно для женщины, у которой на плите осталась невыключенная кастрюля с гречкой. (Мысль о гречке всё ещё преследовала её, как назойливый призрак несделанного дела, застрявший где-то на задворках сознания).
— Ладно, — решительно произнесла Аня и расправила плечи. — Я так не играю. Я менеджер. Я умею решать проблемы.
Она начала проталкиваться вперёд, игнорируя возмущённые возгласы и вздохи. Это было непросто. Некоторые души были вполне материальны и не желали уступать дорогу. Другие, наоборот, были слишком эфемерны, и Аня рисковала пройти сквозь них, что, судя по всему, считалось здесь дурным тоном и нарушением загробного этикета. Она протискивалась, бормоча «извините», «простите», «мне срочно», «я по важному делу», и чувствовала себя так, словно пытается пробиться к стойке регистрации в аэропорту в разгар сезона отпусков, когда задерживают все рейсы и отменяют багаж.
— Куда вы, смертная?! — возмутился призрак в белом саване, которого она едва не протаранила плечом. — Очередь! Порядок! Небесный регламент, параграф сорок два!
— У меня нет времени на регламент! — отрезала Аня. — У меня гречка горит!
Аргумент был, прямо скажем, сомнительный для загробного мира, но прозвучал так уверенно и так по-земному, что призрак ошеломлённо замолчал, а другие души на секунду оторопели, и Аня, воспользовавшись их замешательством, сделала ещё несколько рывков вперёд.
Впереди, наконец, показалось Окно. Это было монументальное сооружение — высокая стойка, выполненная, казалось, из цельного куска полированного обсидиана, которая светилась изнутри мягким, но тревожным синим светом. Над Окном висела табличка с надписью, выполненной официальным, строгим шрифтом: «Отдел нестандартных ситуаций. Окно № 117-Б. Приём душ с ошибками в Сценарии и нелепыми обстоятельствами смерти».
За стойкой, спиной к очереди, стояла... нет, не женщина. Не совсем женщина. И не совсем человек.
Это была Гортензия — суккуб, но суккуб в корне неправильный, сломанный, перевоспитанный бюрократией. У неё были большие, кожистые, перепончатые чёрные крылья, которые в данный момент были небрежно и практично заколоты на затылке в тугой пучок, перехваченный обычной канцелярской резинкой. Из-под этого пучка выбивались пряди иссиня-чёрных волос, в которых поблёскивали, как звёзды в ночном небе, крошечные, застрявшие там серебристые скрепки. На ней был строгий офисный костюм — тёмно-синяя юбка-карандаш, белая блузка с рюшами, которые почему-то выглядели угрожающе, и лаковые туфли на невероятно высокой шпильке. И, что самое поразительное, её голова, увенчанная маленькими, аккуратными рожками, была покрыта бигуди. Самыми обычными, розовыми, поролоновыми бигуди, в которых ходят героини старых советских комедий. Это было настолько нелепо, настолько не вязалось с образом демонической соблазнительницы, что Аня на секунду забыла о всех своих проблемах.
На груди у этого существа красовался бейдж, на котором было написано от руки, но очень аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Гортензия. Отдел нестандартных ситуаций. Старший клерк. Часы приёма: когда как».
Гортензия в данный момент не принимала души. Она стояла спиной к окошку и красила губы. Она делала это сосредоточенно, с полной отдачей, используя осколок какого-то магического зеркала, который парил перед ней в воздухе. Помада была вызывающе-алого цвета, с лёгким металлическим отливом.
Аня, тяжело дыша и всё ещё ощущая на себе возмущённые взгляды вытесненных ею душ, подошла к окошку и вежливо, но настойчиво постучала по обсидиановой стойке.
— Простите, — начала она, но Гортензия даже не обернулась.
— Обед, — бросила она, не отрываясь от своего занятия. Её голос был низким, с лёгкой хрипотцой, и звучал так, словно она только что выкурила пачку сигарет и запила её порцией разочарования в жизни. — Приём закрыт. Обеденный перерыв с одиннадцати до одиннадцати тридцати по вселенскому стандартному времени.
Аня бросила взгляд на часы, висевшие над стойкой. Это были странные часы — циферблат у них был не круглый, а спиральный, и вместо цифр на нём были символы, которых Аня не понимала. Но стрелка показывала куда-то в район, который интуитивно воспринимался как «рано, но уже поздно».
— Но сейчас не одиннадцать, — неуверенно возразила Аня.
— Здесь всегда одиннадцать, — философски парировала Гортензия и, наконец, закончив с помадой, повернулась. — Обед — это состояние души. Обед — это не просто приём пищи. Это перерыв на осознание тщетности бытия. А вы, собственно, кто? И почему без талона?