Айрина Лис – Пансионат "Вечный Покой" с видом на Апокалипсис (страница 3)

Аня сидела на земле, тяжело дыша, и чувствовала, как по спине течёт холодная вода. Она подняла голову и увидела, что вокруг неё собралась целая толпа. Смотрели с уважением, с восхищением, даже с завистью. Одна из девушек всё ещё держала телефон, снимая Аню крупным планом.

«Вот он, мой звёздный час, — подумала Аня. — Сижу в грязи, в одном тапке, с ободранными руками и с веткой в волосах. Картинка для соцсетей: "Героиня нашего времени"».

Она начала подниматься. Мышцы ныли, руки дрожали, а перед глазами всё ещё плыли круги. Но она была цела. И кот был цел. И ради этого стоило рисковать, верно?

Она сделала шаг. Поскользнулась. Опустила глаза и увидела под своей ногой мандариновую корку. Ярко-оранжевую, свежую, словно только что брошенную. Кто-то праздновал Новый год в апреле. Кто-то, кому было плевать на уборку территории.

— Вот же... — начала Аня, но закончить не успела.

Мир перевернулся. Вернее, перевернулась она сама. Нога, потерявшая опору на скользкой корке, поехала вперёд, а тело, повинуясь законам физики, устремилось назад. Аня попыталась ухватиться за воздух, но воздух, как назло, был пустым и неудобным для хватания.

Удар. Её затылок встретился с чем-то твёрдым. Не с землёй. С чем-то каменным и угловатым. Садовый гном. Тот самый, которого Петрович притащил с помойки и поставил у подъезда «для красоты». Бетонный уродец с красным колпаком и идиотской улыбкой, которая теперь, в последние секунды Аниной жизни, показалась ей зловещей и насмешливой.

Боль была короткой и резкой, как удар током. А потом наступила темнота.

Но это была не та темнота, какой её описывают в книгах. Не мягкое, убаюкивающее забытьё. Это была абсолютная, глухая чернота, в которой не было ни звука, ни времени, ни пространства. Только пустота. И в этой пустоте, словно заевшая пластинка, крутилась одна-единственная мысль.

«Кастрюля. На плите. С гречкой. Я не выключила плиту».

Эта мысль была настолько нелепой, настолько неуместной в момент (предположительно) смерти, что Аня, даже погружаясь в небытие, почувствовала укол раздражения на саму себя. О чём думает героиня, погибая? О возвышенном. О любви. О несправедливости судьбы. О чём думает Аня Смородина? О гречке, которая пригорит к кастрюле, и что теперь эту кастрюлю придётся отмачивать трое суток.

Внезапно темнота сменилась ослепительно-белым светом. Он был резким, холодным, стерильным, как свет в операционной или как экран монитора, который только что загрузился и предлагает ввести пароль.

Аня почувствовала, что она больше не лежит на мокрой земле. Она... стояла? Или висела? Или парила? Чувство пространства исчезло. Не было ни верха, ни низа, ни стен, ни пола. Только эта всепоглощающая белизна.

И звук. Монотонный, механический голос, который раздавался, казалось, отовсюду и ниоткуда одновременно. Он был лишён интонаций, лишён жизни. Так говорил бы робот, если бы роботов учили говорить бухгалтеры, а не поэты.

— Пациент номер триста семьдесят два восемьсот девяносто один, — произнёс голос, и каждое слово падало, как капля ледяной воды на темя. — Статус: смерть зафиксирована. Тип смерти: нелепая, но с социально-значимым мотивом. Причина: мандариновая корка. Вторичные факторы: садовый гном неустановленного происхождения. Вердикт: душа подлежит перемещению в карантинную зону. Район D-37. Санаторий «Вечный Покой». Цель перемещения: уточнение кармического баланса и устранение ошибок в персональном сценарии судьбы.

«Что за бред? — подумала Аня. — Какая корка? Какой гном? Какой баланс?»

— Ошибка в коде судьбы, — продолжал голос, словно отвечая на её невысказанный вопрос. — Файл судьбы «Смородина Анна Игоревна» повреждён. Уровень приоритета: низкий. Ожидайте дальнейших инструкций.

Аня попыталась открыть рот, чтобы возразить, потребовать разъяснений, позвать менеджера этого балагана, в конце концов, но не смогла издать ни звука. У неё не было рта. У неё вообще, кажется, не было тела. Только сознание, запертое в белой пустоте.

А потом раздался звук. Хрустящий, металлический, ни с чем не сравнимый звук штампа, который с силой вбивают в бумагу. Звук окончательного, бесповоротного, бюрократического решения, которое не подлежит обжалованию.

Белизна вокруг Ани начала сворачиваться в воронку, засасывая её сознание, словно пылесос — одинокую пылинку. И последнее, что она услышала, прежде чем реальность окончательно растворилась, был всё тот же механический голос, который произнёс фразу, показавшуюся Ане верхом канцелярского цинизма:

— Питание трёхразовое. Следующий.

Глава 1: «Очередь на переучёт»

Сознание возвращалось к Анне Игоревне Смородиной рывками, словно кто-то настраивал старый телевизор, дёргая антенну в разные стороны. Сначала появился звук — далёкий, монотонный гул, похожий на шум прибоя, если бы прибой состоял из человеческих голосов, вздохов и скрипа. Потом пришло ощущение холода. Не того холода, от которого спасает тёплый плед и кружка горячего чая, а ледяного, пронизывающего, пробирающего до самых костей холода, который, казалось, исходил не от воздуха, а от чего-то глубоко внутри. А потом она открыла глаза.

Первое, что увидела Аня, был линолеум. Это был не тот линолеум, который лежит в коридорах районных поликлиник, вытертый тысячами ног до состояния зеркала. И не тот, что стелют в съёмных квартирах эконом-класса, где рисунок имитирует паркет, но с таким же успехом мог бы имитировать поверхность Марса. Нет, этот линолеум был... неправильным. Он был холодным на вид, с разводами, которые шевелились. Аня моргнула раз, потом другой, и поняла, что разводы действительно двигаются — медленно, лениво, словно звёздная пыль в каком-то бесконечно скучающем космосе. Разводы действительно напоминали карту звёздного неба, если бы карту звёздного неба рисовал пьяный картограф, а потом оставил её подтекать в сыром подвале. Больше всего эти узоры походили на плесень — разумную, очень старую и недовольную жизнью плесень.

Осознание собственного положения пришло не сразу. Сначала она поняла, что стоит. Потом — что стоит в очереди. А потом — что стоит в очереди босиком на одной ноге.

Аня опустила глаза.

Правая нога была обута в её любимый домашний тапок — тот самый, в виде зайца, с пушистыми ушами и вышитой розовой мордочкой, которая всегда смотрела на мир с непрошибаемым оптимизмом. Сейчас эта мордочка казалась издевательством. Левая нога была босой. Пальцы, украшенные остатками старого лака (цвет «кофейный мусс», нанесённого месяц назад и уже начавшего скалываться), поджимались от холода, который сочился из этого странного, живого линолеума. Безымянный палец украшало серебряное колечко с крошечной жемчужиной — подарок от мамы на окончание университета, одно из немногих украшений, которые Аня носила, не снимая.

— Так, — произнесла она вслух, и её собственный голос показался ей чужим — глуховатым, словно доносящимся из-под воды. — Тапок — есть. Нога — есть. Пол — есть. Пол холодный. Пол очень холодный.

Она пошевелила пальцами. Линолеум отозвался лёгкой, едва уловимой вибрацией, словно проверял, что за нахалка топчется по его звёздной плесени.

Дальше последовала инвентаризация остального гардероба. Тренировочные штаны с начёсом, которые она купила три года назад на распродаже в «Спортмастере» и носила исключительно дома, потому что в них было удобно страдать. Растянутая футболка с Микки Маусом, на которой теперь, помимо стандартной мышиной улыбки, красовалось пятно от кофе, посаженное как раз в то утро, которое стало для неё последним. Старая кофта на молнии, которую она накинула второпях и которая теперь висела на ней мешком.

«Я выгляжу как пугало, — с убийственной ясностью осознала Аня. — Как пугало, которое пропустило последний автобус с огорода и теперь застряло неизвестно где. И у меня только один тапок».

Она огляделась по сторонам. Очередь, в которой она стояла, была... великой. Это слово не было преувеличением. Это было единственное подходящее слово. Великая Небесная Канцелярия, как она узнает позже, в этот момент была просто Бесконечной Очередью, уходящей в обе стороны за пределы видимости. Это была очередь всех времён и народов, всех миров и измерений — единый, непрерывный, монументальный людской (и не совсем людской) поток, текущий через белую пустоту.

Перед Аней возвышался рыцарь. Настоящий, в помятых, но всё ещё впечатляющих доспехах, покрытых вмятинами, царапинами и одним подозрительным пятном, которое Аня, как опытный специалист по бытовым загрязнениям, определила как «винное, красное, судя по оттенку — каберне». На голове у рыцаря был шлем с плюмажем из перьев, которые когда-то, наверное, гордо развевались на ветру, а теперь поникли и напоминали мокрые водоросли. Плюмаж трагически свисал набок. Доспехи при каждом движении издавали скорбный скрип, словно несмазанная дверь в заброшенном соборе.

За Аней, судя по звукам и лёгкому запаху пачулей, кто-то стоял. Кто-то, кто нервно перебирал струны на гитаре и время от времени издавал вздохи такой глубины и неподдельной скорби, какие обычно можно услышать только в финале трагической оперетты или в очереди к стоматологу.

— Простите, — неуверенно произнесла Аня, и её голос всё ещё звучал глухо. — Вы не подскажете, где мы находимся? И почему у меня только один тапок?