Айрина Лис – Пансионат "Вечный Покой" с видом на Апокалипсис (страница 2)
— Слезай, дурак! — кричала она, размахивая клюкой. — Слезай, тебе говорят! Вот упадешь, кто тебя лечить будет? Петрович твой опохмеляется до вторника!
Тимофей в ответ только крепче вцеплялся в ветку и орал громче. Диалог явно не складывался.
Аня смотрела на эту сцену из своего окна, и в её душе боролись два чувства. Первое — глухое раздражение. Вечное, фоновое раздражение, которое она испытывала ко всему живому, что требовало её участия. Второе — жалость. Кот был живой, тёплый и безумно напуганный. И он не сам залез на это дерево. Его загнала туда свора бродячих собак, которые теперь, довольные проделанной работой, скрылись в неизвестном направлении.
— Петрович! — закричала тётя Зина, стуча клюкой по мусорному баку. — Петрович, ирод! Твой кот на дереве сидит!
Но Петрович не отзывался. Окна его квартиры на первом этаже были глухо зашторены. Судя по всему, «для души» он принял ещё вчера, и теперь душа его витала в таких эмпиреях, откуда не докричишься.
Вокруг начали собираться зеваки. Вышла молодая мамаша с коляской, из которой выглядывал младенец, явно заинтересованный происходящим больше, чем все взрослые вместе взятые. Вышел старик с болонкой, которая, завидев кота, залилась истерическим лаем, добавив в общую какофонию свою лепту. Вышли две девушки-подростка и тут же принялись снимать происходящее на телефоны — видимо, для истории и будущих поколений.
А кота не спасал никто.
Аня вздохнула. Глубоко, обречённо, словно перед прыжком в ледяную воду. Она знала этот вздох. Он всегда предшествовал тем её поступкам, которые она потом называла «приступами острого идиотизма».
— Ну почему я? — спросила она у фикуса Альберта, поворачиваясь к нему. — Почему обязательно я? Вон сколько людей во дворе. Вон, даже девушки с телефонами. Может, они снимут героический ролик и станут звёздами интернета.
Альберт промолчал, но его молчание на этот раз было красноречивее любых слов. «Потому что ты единственная, кому не всё равно», — говорило это молчание. «Потому что иначе ты будешь стоять у окна и смотреть, как кот разбивается, и потом всю оставшуюся жизнь корить себя, что ничего не сделала».
— Ты прав, — вздохнула Аня. — Ты чёртово растение, но ты прав.
Сборы были недолгими. Менять джинсы на что-то более подходящее для скалолазания она не стала. В конце концов, не в вечернем же платье лезть на дерево, верно? Единственное, что она сделала — сунула ноги в тапки. Это были её любимые домашние тапки в виде зайцев: с длинными ушами, пушистым мехом и вышитыми мордочками. Подарок от коллег на Восьмое марта три года назад. Они были нелепыми, абсолютно нефункциональными (мех давно свалялся, а подошва скользила даже по линолеуму), но Аня их любила. За то, что они напоминали ей, что в жизни есть место не только квартальным отчётам, но и бессмысленным, тёплым, пушистым глупостям.
— Если что, Альберт, — сказала она, натягивая тапок на правую ногу (левый тапок-заяц куда-то запропастился, и она, недолго думая, сунула ногу в старый спортивный тапок без пары), — если что, ты был лучшим фикусом в моей жизни. И единственным. Пожалуйста, не умирай, пока меня не будет.
Она выскочила из квартиры, хлопнув дверью так, что с косяка посыпалась штукатурка, и бегом спустилась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Подъезд встретил её привычными запахами: сырой штукатурки, кошачьей мочи (привет, Тимофей) и чьих-то жареных пирожков. На стенах, покрытых облупившейся краской, красовались граффити «Петя — дурак» и «Окна ПВХ от Смородиной — дёшево и сердито!». Последнее она оставила сама, в порыве рекламного энтузиазма, который быстро угас, оставив после себя только это позорное напоминание.
Когда Аня выскочила во двор, холодный дождь ударил ей в лицо, моментально приклеив волосы ко лбу, а футболку с Микки Маусом — к телу. Тапок на левой ноге (тот самый, бесхозный, непарный) тут же промок, и нога в нём стала скользить, как рыба в полиэтиленовом пакете.
— Ну, наконец-то! — всплеснула руками тётя Зина, увидев Аню. — Анька, ты чего в тапках-то? Убьёшься же! Там ветки скользкие, мокрые, дождь вон какой!
— Если что, Альберта полейте! — крикнула в ответ Аня, подходя к тополю и оценивая масштаб бедствия. — И передайте Петровичу, что его кот — рецидивист!
Тополь был старым и высоким. Его морщинистая, потрескавшаяся кора блестела от влаги, а ветви, тянущиеся во все стороны, напоминали скрюченные артритом пальцы какого-то подземного великана, который пытался выбраться наружу. Нижние ветки были обломаны — видимо, местные мальчишки постарались — и Ане предстояло карабкаться по скользкому, мокрому стволу без всякой страховки.
— Может, пожарных вызовем? — неуверенно предложила одна из девушек с телефоном, отрываясь от съёмки.
— Чтобы они на кота поехали? — хмыкнула тётя Зина. — Да им только повод дай. Они и так в прошлый раз на соседский унитаз выезжали, думали, там кто-то кричит.
Аня не стала слушать дальнейшие прения. Она вцепилась в шершавый ствол, нащупывая ногами опору для подъёма. Тапок-заяц на правой ноге тут же предательски скользнул, но Аня, мысленно выругавшись (нецензурно, но очень ёмко), удержалась, ухватившись за какой-то выступ на коре. Кора была холодной, мокрой, и под ногти сразу набилась грязь.
«Так, Смородина, — скомандовала она себе. — Ты — менеджер. Ты умеешь решать проблемы. Рассматривай это как сложные переговоры. Объект переговоров — рыжий и орущий. Задача — спустить его вниз, не убившись самой. Коэффициент сложности — высокий. Риски — критические».
Она подтянулась, и мир вокруг сузился до серой, мокрой коры перед глазами и орущего рыжего пятна где-то вверху. Сердце колотилось о рёбра так, словно пыталось вырваться наружу и сбежать от этой безумной хозяйки. Мышцы, не привыкшие к таким нагрузкам, протестующе ныли. Аня не была спортсменкой. Она даже в спортзал-то записалась только однажды, и то потому, что ей подарили абонемент на день рождения, и она чувствовала себя обязанной. Абонемент пролежал в ящике стола полгода и был выброшен с чувством глубокого, неподдельного облегчения.
Метр. Ещё метр. Ещё полметра. Дождь усиливался. Вода текла по лицу, смешиваясь с потом. Футболка намокла и стала тяжёлой. Тапок-заяц норовил соскользнуть при каждом движении.
— Анька, осторожней! — крикнула снизу тётя Зина, и её голос был полон искренней тревоги. — Там сук гнилой, я ещё в прошлом годе говорила, чтобы спилили!
Аня покосилась вниз. Земля была далеко и выглядела неубедительно. Если упасть с такой высоты, то переломами явно не отделаешься. А будет полноценный полёт в Вальгаллу. Или куда там попадают менеджеры по продажам окон ПВХ после смерти.
«В бухгалтерию, — мрачно пошутил внутренний голос. — В самую страшную, вечную, бесконечную бухгалтерию, где нужно сводить дебет с кредитом, и цифры никогда не сходятся».
С этой ободряющей мыслью она добралась до ветки, на которой сидел Тимофей. Кот, увидев её так близко, на секунду замолчал, и в его зелёных глазах мелькнуло выражение, которое Аня не могла расшифровать. Не благодарность. Скорее, изумление, смешанное с профессиональным скепсисом. «Ты? — говорили его глаза. — Ты — мой спаситель? Не пожарный в блестящей каске, не супергерой с плащом, а ты в тапках-зайцах и с размазанной тушью? Ну, дела...»
— Иди сюда, — прохрипела Аня, протягивая к нему руку. — Иди, кому говорят. Домой пойдём. Там сухо. И есть сосиски. У меня есть сосиски.
Сосиски были ложью. Никаких сосисок у неё не было. Сосиски были тактическим ходом, маркетинговой уловкой, на которую, как надеялась Аня, кот купится, как неопытный клиент на рекламную акцию «три окна по цене двух». Но Тимофей был котом опытным. Он знал цену человеческим обещаниям. Он сидел, вцепившись в ветку, и не двигался с места, глядя на Аню с немым укором.
— Вот же упрямое животное, — прошептала Аня, понимая, что уговоры тут не помогут.
Тогда она, стараясь сохранять равновесие, сделала последний, самый опасный рывок. Ухватившись одной рукой за ствол, она второй попыталась схватить кота за шкирку. Ветка под ногой предательски хрустнула, и Аня почувствовала, как её тело теряет опору.
На долю секунды мир замер. Аня замерла. Кот замер. Даже дождь, кажется, прекратился, чтобы не пропустить самое интересное.
А потом Аня сделала то единственное, что могла сделать в этой ситуации. Она рванулась вперёд, схватила кота, прижала его к груди и, потеряв равновесие окончательно, заскользила вниз по мокрой коре, обдирая руки и щёки, но не разжимая объятий.
Это были секунды чистого, незамутнённого ужаса. Она слышала треск веток, собственное прерывистое дыхание, истошный кошачий вопль и где-то на периферии — взволнованные крики тёти Зины и аханье толпы. Она не думала о смерти. Она думала только о том, чтобы не выпустить это тёплое, мокрое, дрожащее тельце из рук.
Приземление было жёстким, но не смертельным. Какой-то чудом уцелевший сук затормозил её падение, и Аня буквально съехала по нему, как пожарный по шесту, на сыруую землю, усеянную прошлогодними листьями и окурками. Кот, всё это время оравший благим матом, вырвался из её рук и пулей метнулся в сторону подъезда. Его рыжий хвост мелькнул и исчез за дверью, которую кто-то услужливо приоткрыл.
— Живая! — выдохнула тётя Зина. — Анька! Ты как?