Айрина Лис – Пансионат "Вечный Покой" с видом на Апокалипсис (страница 1)
Айрина Лис
Пансионат "Вечный Покой" с видом на Апокалипсис
Пролог: «Окно возможностей, или Смерть со скидкой»
Вторник в Подольске начинался так, словно сама Вселенная забыла сменить пластинку. Заевшая мелодия бытия звучала в тональности «серый пиксель». Анна Игоревна Смородина, тридцати четырёх лет от роду, стояла у кухонного окна типовой панельной девятиэтажки и смотрела, как дождь старательно размывает остатки человеческого оптимизма. Капли стучали по жестяному отливу с монотонной настойчивостью бухгалтера, пересчитывающего копейки в одолженной до зарплаты тысяче. Стук-стук-стук — не музыка, а метроном безнадёги.
Аня сделала глоток кофе. Кофе был остывшим и горьким, как компромисс с совестью. Она даже не помнила, когда успела его сварить. Кажется, в прошлой жизни. Или позавчера. Впрочем, в её системе координат прошлая жизнь и позавчера были практически синонимами.
Окна в её квартире (пластиковые, двухкамерные, установленные по себестоимости, но с непростительно завышенной наценкой за «сложный монтаж») выходили во двор-колодец. Не во двор — в колодец. В бетонный мешок, куда солнце заглядывало исключительно по большим календарным праздникам и то, если правильно заполнить заявление в двух экземплярах. Сейчас, в середине апреля, когда по календарю полагалось цвести садам и петь соловьям, этот колодец был пропитан запахом сырости, выхлопных газов от припаркованной в неположенном месте «Газели» и чьей-то подгоревшей каши, которую, судя по интенсивности аромата, готовили сразу на весь подъезд.
Аня машинально провела пальцем по гладкой поверхности стеклопакета. ПВХ. Поливинилхлорид. Её хлеб. Её пожизненное заключение. Десять лет продаж. Десять лет она объясняла людям разницу между трёхкамерным и пятикамерным профилем так, словно от этого зависела судьба человечества. Возможно, где-то в параллельной вселенной так и было.
Сделав ещё один глоток кофейной горечи, Аня мысленно составила накладную на свою жизнь, и цифры, как всегда, не сошлись.
«Итого, — подвела она безжалостный баланс, глядя в мутное небо, с которого сеялась бесконечная водяная пыль. — Активы: однокомнатная квартира в ипотеке, остаток по кредиту — как стоимость небольшого самолёта. Должность ведущего менеджера по продажам, что на деле означает просто "менеджер, который ведёт всё, потому что остальные менеджеры уволились". Личный автомобиль — отсутствует, зато есть проездной на электричку с выцветшей фотографией трёхлетней давности. Семейное положение — "активный поиск", затянувшийся настолько, что поисковый отряд пора награждать медалями за выслугу лет. Хобби — коллекция магнитов на холодильнике с изображениями мест, где я никогда не была и, судя по всему, никогда не буду».
Магнитов было тридцать два. Париж, Лондон, Рим, Барселона — целая география нереализованных мечтаний, приклеенная к белому боку старого «Атланта», который гудел так, словно внутри него работало небольшое привидение. Аня покупала их в киосках «Союзпечати» и в сувенирных лавках на вокзалах, когда провожала кого-нибудь. Провожать ей приходилось часто. Уезжали все: подруги, коллеги, даже случайные знакомые. Уезжали в отпуска, в декреты, в новые жизни. А она оставалась в Подольске, пополняя коллекцию новым магнитом и ощущением, что её личный сюжет кто-то поставил на бесконечную паузу.
Напротив холодильника, на подоконнике, ютился фикус по имени Альберт. Это был чахлый, страдальческий фикус с листьями, поникшими, как уши спаниеля, которому сообщили, что он не породистый. Аня разговаривала с ним по утрам. Это был её маленький ритуал, заменивший психотерапевта и кота. Кот был соседский, а фикус — свой. И, в отличие от кота, фикус не орал по ночам, не драл обои, и его не нужно было снимать с деревьев.
— Доброе утро, Альберт, — произнесла Аня мертвенно-спокойным голосом, каким обычно просят передать соль за семейным ужином, переходящим в скандал. — Как спалось? Тебе хорошо, ты растение. У тебя нет квартального отчёта. И тебя не душит налоговая. Ты даже не представляешь, какое ты счастливое, зелёное создание.
Альберт в ответ промолчал, но Аня уловила в его молчании лёгкий упрёк. Кажется, она забыла полить его вчера. Или позавчера. Или на прошлой неделе. Время в её жизни текло, как густой кисель, где дни слипались в один бесконечный серый ком.
Допив остатки кофейного бунта против реальности, Аня развернулась к комнате. Квартира, доставшаяся ей по наследству от бабушки, всё ещё носила следы чужого уюта, который Аня никак не могла сделать своим. Обои в мелкий розовый цветочек, которые она планировала переклеить три года назад, но так и не выбрала время. Или не нашла денег. Или не нашла достаточно веской причины, чтобы начать этот бесконечный ремонт в одиночку. Книжный шкаф, заполненный любовными романами и справочниками по строительным материалам. Криво висящая полка с грамотой «Лучший менеджер по продажам окон ПВХ — 2016». Грамота пожелтела по краям, как фронтовое письмо.
Её взгляд упал на носки, разбросанные у кровати. Один синий, другой чёрный. Символично.
— Вот она, жизнь, — пробормотала Аня, наклоняясь, чтобы их поднять. Суставы предательски хрустнули. — Тридцать четыре года, а уже звучишь, как рассохшийся паркет. Браво, Смородина. Ты — ходячая реклама здорового образа жизни, только наоборот.
Натягивая носки, Аня вела мысленный диалог с самой собой. Это был её способ не сойти с ума в тишине пустой квартиры. Внутренний голос, циничный и безжалостный, заменял ей и друга, и критика, и того самого «внутреннего родителя», о котором вещали модные психологи.
«А помнишь, как ты хотела стать актрисой? Или художницей? Или кем угодно, только не продавцом окон?» — ехидно поинтересовался внутренний голос.
«Помню, — мысленно ответила Аня, борясь с молнией на джинсах. Молния заела. — Я хотела стать кем угодно, у кого нет квартального плана».
«И как успехи?»
«Отлично. Я — винтик в механизме. Но зато винтик с высшим образованием и возможностью брать окна по себестоимости. Не у каждого винтика есть такие привилегии».
Джинсы, наконец, поддались. Это были старые, вытертые до белёсых полос джинсы, которые помнили ещё те времена, когда Аня верила, что жизнь — это увлекательное приключение. Теперь они просто были удобными. И не жали. И это был их главный вклад в её эмоциональное благополучие.
Поверх футболки с Микки Маусом (подарок от коллег на какой-то Новый год — ирония заключалась в том, что Микки улыбался так, словно знал, что его подарят именно ей) Аня накинула старую кофту. Кофта была растянутой, но тёплой. И пахла домом. Тем самым домом, которого у неё никогда не было по-настоящему.
Она бросила взгляд в зеркало, висевшее в прихожей. Из зеркала на неё смотрела женщина с усталыми глазами и причёской «я только что проснулась и уже устала». Русые волосы, собранные в небрежный пучок, который держался исключительно на честном слове и одной шпильке. Серые глаза, в которых плескалась вселенская тоска, приправленная изрядной долей сарказма. Нос, чуть вздёрнутый, словно принюхивающийся к жизни на предмет подвоха.
«Я как Windows, — вдруг подумала Аня. — Требую обновления, но вечно зависаю на этапе "подготовка к установке, не выключайте компьютер"».
И она, подмигнув своему отражению с той долей самоиронии, которая заменяла ей жизнелюбие, наконец отвела взгляд. Собираться на работу не хотелось. В офисе её ждали: десяток неотвеченных писем, начальник Сергей Валерьевич с его вечными намёками на «недостаточную активность в привлечении клиентов», и целая кипа каталогов новых оконных систем, которые она должна была изучить до обеда.
Но сначала нужно было выйти на улицу. Потому что во дворе кричали.
Сначала Аня не обратила внимания. Во дворах всегда кто-то кричал. Дети, пьяные, соседи, выясняющие, кто занял чьё парковочное место. Это был естественный звуковой фон панельной застройки. Но этот крик был другим. Он был пронзительным, полным отчаяния и какой-то животной, безысходной тоски. Так не кричат люди. Так кричат существа, которые не могут позвать на помощь словами.
Аня подошла к окну и отдёрнула занавеску.
На старом тополе, что рос прямо посреди двора, на высоте примерно третьего этажа, сидел кот. Кот был рыжим, наглым и донельзя мокрым. Он вцепился в ветку всеми четырьмя лапами с видом пассажира «Титаника», осознавшего, что спасательных шлюпок на всех не хватит. Его звали Тимофей, он принадлежал соседу из третьего подъезда — вечно пьяному, но беззлобному Петровичу, который завёл кота, по его собственным словам, «для души», но душу свою заливал так регулярно, что кот давно перешёл на самообеспечение и на содержание всего подъезда.
— Мя-я-я-я-я-яу! — орал Тимофей, и в этом вопле Аня отчётливо услышала нечто среднее между просьбой о немедленной эвакуации и требованием вызвать МЧС, полицию и лично президента.
Ветка, на которой он сидел, была старой и ненадёжной. Она предательски трещала под весом даже такого некрупного животного, а ветер, гулявший по двору, раскачивал её из стороны в сторону, добавляя в кошачью истерику нотки морской качки.
Внизу, задрав голову, стояла тётя Зина — бессменный страж подъезда, хранительница сплетен и местный сейсмограф общественного мнения. Ей было далеко за семьдесят, но энергии в её сухоньком теле хватало на освещение небольшого города. Она куталась в пуховый платок, несмотря на апрель, и громко, на весь двор, давала коту советы.