Айрина Лис – Мгла, что ведет учет (страница 2)

— Советник Тенебриус, — произнёс молодой человек, и в его голосе появился оттенок почтительности, смешанной с осторожной гордостью. — Очередной пакет внесён. Ячейки с семисот сорок первой по семьсот пятидесятую заполнены. Предел погрешности — ноль целых три сотых процента. Баланс сохраняется.

Голограмма старика шевельнулась, и бесплотный, далёкий голос — словно говорили сквозь слой ваты и толщу воды — ответил:

— Хорошо, мой ученик. Очень хорошо. Но ты чувствуешь? Вибрация в секторе девять? Это плачет ребёнок, которого забыли в колыбели. Его страх ещё не классифицирован. Займись им немедленно. Хаос не ждёт, пока мы отдыхаем.

— Я не отдыхаю, учитель, — в голосе молодого человека проскользнуло что-то похожее на обиду. — Я отдыхал последний раз триста лет назад, и то только потому, что меня заставили.

— Вот и не начинай, Аластер. Канцелярия не прощает расслабленности. Ты же помнишь, что стало с предыдущим архивариусом?

— Я помню. Он допустил пересортицу в эмоциях гнева, и теперь эти записи хранятся в подвале вместе с его останками.

— Именно. Не повторяй его ошибок. Порядок — вот что отделяет нас от первобытного ужаса. Порядок превыше всего.

Я слушала этот диалог, и моя челюсть, будь она способна двигаться, упала бы на пепельный пол.

Это что же получается? Кошмары, страхи, тревоги — всё это не просто так? Всё это администрируется? Существует целая бюрократическая машина, которая следит за тем, чтобы люди боялись правильно и по расписанию? И этот тип с рогами — Аластер, значит — он такой… бухгалтер от мира ужасов? Главный специалист по учёту паники?

Я смотрела на него, и к моему страху начинало примешиваться что-то ещё. Что-то, чему я сама удивилась. Это было профессиональное возмущение.

Потому что если это — система учёта, то это самая безобразно организованная система, которую я когда-либо видела в своей жизни.

Я бухгалтер. Я проработала в этой сфере почти десять лет, и я знаю, как должна выглядеть нормальная отчётность. А это? Это бардак. Голографический начальник, который отдаёт приказы непонятно на каком основании? Огромная книга, в которую пишут от руки гусиным пером, без дублирования в электронную базу? Ячейки, которые физически существуют где-то на стеллажах, — то есть любой пожар, любое наводнение, любое вмешательство извне, и все данные потеряны? Это же катастрофа! Это нарушение всех мыслимых стандартов бухгалтерского учёта! Где резервное копирование? Где разделение доступа? Где, я вас умоляю, хотя бы двойная запись?!

Я хотела сказать ему всё это. Хотела подойти и ткнуть пальцем в его книгу и заорать: «Вы что, с ума сошли? Вы триста лет ведёте учёт страхов в единственном экземпляре?! А если кофе прольёте?!».

Но я по-прежнему не могла издать ни звука.

Аластер тем временем перевернул страницу своей чудовищной книги — страницу, которая была размером с хорошее одеяло, — и замер. Его перо повисло в воздухе. Глаза вспыхнули ярче.

— Советник, — сказал он медленно, и его голос изменился. Из холодно-монотонного он стал… напряжённым. — Я фиксирую аномалию.

— Какую именно? — голограмма старика замерцала чаще, словно помехи усилились.

— Ячейка девять-один-один. Страх публичного унижения. Она заполнена вчера. Но сегодня я вижу… я вижу дубликат. Тот же субъект, та же категория, но дата проставлена задним числом. И подпись. Подпись не моя.

Повисла пауза. Долгая, тягучая пауза, во время которой я слышала только биение собственного сердца — и вдруг поняла, что слышу ещё что-то. Откуда-то издалека, из глубин стеллажного лабиринта, доносился звук. Тихий, едва различимый треск. Как будто где-то ломалась сухая ветка. Или книжная полка.

— Этого не может быть, — проговорил Тенебриус. Голос его стал жёстким и быстрым. — Дубликаты невозможны. Это нарушение Первого Закона Равновесия. Проверь всё немедленно. Книгу Баланса. Раздел седьмой, параграф двенадцатый.

— Я проверяю, — Аластер быстро перелистывал страницы, его пальцы мелькали с нечеловеческой скоростью. — Раздел седьмой… Параграф двенадцатый… Вот. Запись о принципе уникальности. «Каждый страх подлежит единичной регистрации. Повторная фиксация тождественного импульса невозможна без аннуляции предыдущей».

— Ну вот, видишь. Невозможна.

— Учитель, я знаю, что там написано, — в голосе Аластера прорезались первые искры паники. — Я сам это писал триста лет назад. Но факт остаётся фактом. Дубликат существует. И подпись… подпись похожа на мою. Но я её не ставил.

Треск усилился. Теперь он доносился уже отовсюду — из стен, из пола, из-под сводов невидимого потолка. Пепла под моими ногами начал вибрировать, и светящиеся следы задрожали.

Аластер резко поднял голову. Его глаза, горящие газовым пламенем, наконец-то остановились прямо на мне.

— Это ты, — сказал он. — Ты принесла это с собой.

Я хотела замотать головой, хотела сказать, что я тут вообще ни при чём, я просто сплю, я легла спать в три часа ночи после того, как три часа пыталась свести дебет с кредитом в квартальном отчёте, и если кто и виноват в чём-то, так это Андрей из отдела продаж, который перепутал счета и уехал в командировку, не оставив пояснений…

Но не смогла.

И в этот момент свет погас.

Не весь — а только часть. Одна из ламп, висевших над столом, мигнула. Затем ещё одна. Затем целый ряд светильников, уходящий вглубь стеллажного коридора, начал гаснуть один за другим, как будто кто-то щёлкал невидимым выключателем. Тьма накатывалась волной, поглощая книги, полки, пепел — всё.

Тенебриус вздрогнул. Его голограммное изображение пошло рябью, рассыпаясь на пиксели, и его голос донёсся как будто с огромного расстояния:

— Аластер! Трещина! В секторе один! Лампа страха перед одиночеством! Она перестала ко…

Договорить он не успел.

Со звуком, похожим на звон разбитого стекла, пространство перед столом треснуло. Прямо в воздухе, на высоте человеческого роста, появилась извилистая чёрная линия. От неё во все стороны поползли ветвящиеся трещины, как будто кто-то ударил молотком по невидимому зеркалу. Из трещины пахнуло тем самым запахом подвала — только в тысячу раз сильнее. И ещё чем-то новым. Холодом. Могильным, абсолютным холодом, который просачивался в мои босые ступни и поднимался вверх, заставляя сердце биться медленнее.

Мгла.

Я не знаю, откуда я узнала это слово. Но я знала. То, что выходило из трещины, было Мглой. Живой, дышащей, голодной. Она клубилась по краям разлома, как дым от сырых дров, и в её глубинах двигались какие-то формы — не тела, не тени, а что-то среднее между ними. Что-то, что ещё не родилось, но уже существовало.

Аластер вскочил. Стул — точнее, то, на чём он сидел, что-то вроде высокого трона из того же чёрного дерева — опрокинулся с оглушительным грохотом.

— Невозможно! — воскликнул он, и теперь это был почти крик. — Я подшил все квитанции! Я зарегистрировал каждый страх! Я не допускал ошибок! Триста лет без единой ошибки!

Но трещина расширялась.

Мгла текла из неё, как вода из прорванной трубы, и мне казалось, что в этом безмолвном потоке я слышу голоса. Сотни, тысячи голосов — одни кричали, другие плакали, третьи смеялись каким-то безумным, каркающим смехом. Но громче всех звучал один. Тихий, вкрадчивый голос, который произнёс:

«Никто не замечает первой неправильно подшитой квитанции. А потом — поздно».

Я не знаю, чей это был голос. Не Аластера. Не Тенебриуса. Может быть, это была сама Мгла говорила со мной, с единственной свидетельницей этой катастрофы. А может быть, это была моя собственная мысль, облечённая в звук.

Пепел у меня под ногами пошёл рябью.

Трещина в воздухе разошлась ещё шире, и из неё, как щупальце, вытянулась длинная полоса тумана. Она изогнулась, ощупала пространство, задела один из стеллажей — и книги на полке задымились, зашипели, съёживаясь в серые комки. Аластер бросился туда, взмахнул рукой, и из его ладони вырвалось всё то же холодное голубое пламя — он пытался запечатать прорыв, пытался удержать порядок. Но Мгла обтекала его заклинания, как вода обтекает камень, и двигалась дальше, в глубину библиотеки.

— Субъект! — крикнул он, поворачиваясь ко мне. — Беги!

И я побежала.

Точнее, попыталась. Мои ноги словно приросли к пеплу, и каждый шаг давался с таким усилием, словно я шла по колено в болотной жиже. Позади меня грохотало, трещало, выло — рушилась система, которую строили тысячу лет, и я была единственным живым существом (ну, почти живым), которое это видело. И я бежала, бежала сквозь стеллажи, мимо книг, в которых были заперты чьи-то страхи, мимо ламп, которые гасли у меня над головой, мимо полок, которые рушились в пепел…

А потом я проснулась.

Знаете это чувство, когда вы просыпаетесь от собственного крика? У меня было именно оно. Я села на кровати, хватая ртом воздух, и первым делом посмотрела на свои руки. Они были обычными, человеческими, без всяких признаков светящегося пепла. Я дотронулась до своих ступней — они были тёплыми. Я поправила пижаму с дурацкими котятами. Всё было нормально. Всё было как всегда.

За окном занимался серый апрельский рассвет. Часы показывали без пятнадцати семь. На кухне капал кран — тот самый звук, из-за которого я третий месяц собиралась вызвать сантехника. Где-то в подъезде хлопнула дверь, соседка запела в душе, на улице завелась машина.