Айрина Лис – Мгла, что ведет учет (страница 1)
Айрина Лис
Мгла, что ведет учет
Пролог: Тот, кто собирает панику
Я никогда не верила в сны.
То есть верила, конечно, — как любой нормальный человек, кому хоть раз снилось, что он выходит голым к доске на глазах у всего бухгалтерского симпозиума. Но я всегда считала: сон — это просто способ мозга разложить по полочкам дневную информацию. Что-то вроде автоматической инвентаризации. Нейроны перебирают впечатления, как складские рабочие — коробки: это оставить, это списать, это переложить в папку «к ночным кошмарам». Я уважала этот процесс. Он был мне понятен.
Но тот сон был другим.
Он начался не как обычно — не с обрывочных образов, не с дурацкой геометрии знакомых комнат, где вдруг оказывается лишняя дверь. Он начался с запаха.
Я почувствовала его ещё до того, как увидела хоть что-то.
Представьте, что вы открываете старый подвал, в который никто не спускался лет сто. Там пахнет сырой землёй, плесенью и почему-то — мокрым камнем. Но ещё там пахнет временем. У времени, если вы не знали, есть совершенно отчётливый запах. Это смесь старой бумаги, высохших чернил и чего-то металлического — как будто где-то неподалёку долго-долго шли дожди, и вода пропитала собой каждую страницу каждой забытой книги. Вот так пахло в том месте, куда меня затянуло.
Я не шла — меня несло. Как будто кто-то взял меня за плечи и осторожно, но настойчиво подталкивал вперёд, сквозь толщу серого тумана, который был плотным, словно вата в старом матрасе. Я пыталась оглянуться, но шея не слушалась. Я пыталась закричать, но голос пропал — тот самый кошмар, когда ты хочешь позвать на помощь, а из горла вырывается только жалкий сип. Я знала, что сплю. Я откуда-то точно знала, что лежу сейчас в своей постели, в своей хрущёвке на пятом этаже, и что завтра утром — то есть уже сегодня, потому что на часах было начало третьего, когда я легла, — мне вставать в семь. Я знала, что сплю. Но легче от этого не становилось.
Туман впереди начал редеть.
Он расступался медленно, неохотно, как занавес в театре, который тянут ржавые механизмы. И то, что открылось за ним, заставило меня забыть и про часы, и про работу, и про отчёт, который я так и не доделала.
Это была… контора?
Я не знаю, как ещё это назвать. Представьте самое огромное помещение, какое вы когда-либо видели, и умножьте его на бесконечность. Здесь не было стен в привычном понимании — только уходящие ввысь стеллажи, теряющиеся где-то в серой дымке, которая заменяла небо. Стеллажи тянулись вверх так далеко, что верхние полки исчезали из виду, растворяясь в том же странном тумане, из которого я вышла. На полках стояли книги. Тысячи, десятки тысяч, миллионы книг — все в одинаковых тёмных переплётах, с корешками, на которых что-то было написано бледными, едва светящимися буквами. Я не могла разобрать слов, но мне казалось, что буквы шевелятся.
Пол под ногами был не полом — а чем-то вроде серого пепла, спрессованного до твёрдости камня, но при этом пружинящего при каждом шаге, словно идеально ровный линолеум, настеленный поверх подушки. Пепла? Да, именно пепла — потому что в воздухе висела тончайшая взвесь, как после большого пожара, и она оседала на моих босых ступнях (я только сейчас заметила, что во сне я была босая, в одной пижаме с дурацкими котятами).
И тишина. О господи, какая там была тишина.
Я никогда не слышала такой тишины в реальной жизни. Даже ночью в моей квартире всегда что-то звучало: холодильник урчал, за стеной соседка кашляла, на улице редкие машины шуршали колёсами по асфальту. Здесь не было ничего. Тишина была абсолютной — настолько глубокой, что она давила на уши, превращаясь в фантомный звон. Я слышала, как бьётся моё сердце — и это был единственный звук во всей этой безбрежной пустоте.
А потом я услышала голос.
Он доносился откуда-то спереди, из самой глубины этого книжного лабиринта. Голос был мужской, низкий, с лёгкой хрипотцой — такой голос, который бывает у людей, привыкших много и монотонно говорить, не заботясь о том, слушают ли их. Или у дикторов старых радиопередач, которые читают сводки погоды с одинаковым выражением лица, даже когда передают новость о конце света. Он бубнил что-то размеренно, с паузами, во время которых раздавался скрип — словно кто-то царапал пером по плотной бумаге.
Меня снова подтолкнуло вперёд.
На этот раз я не сопротивлялась. Во-первых, мне было любопытно. Во-вторых, всё равно ничего другого не оставалось — не стоять же столбом посреди этой канцелярии Апокалипсиса. Я пошла на голос, и пепел под моими ногами начал слабо светиться, отмечая следы — что было жутковато, но хотя бы красиво.
Стеллажи расступались, открывая проход, и вскоре я вышла на открытое пространство — что-то вроде круглой площади посреди книжного города. И тут я увидела их.
В центре возвышалось нечто невообразимое.
Представьте себе письменный стол. Просто письменный стол, за которым сидит человек. Но этот стол был размером с двухэтажный автобус, поставленный вертикально. Он уходил вверх острым пиком, как гигантская конторка в какой-нибудь фантастической бухгалтерии, где работают великаны. Стол был сделан из чёрного, почти чёрного дерева, исчерченного резьбой, которая шевелилась, стоило перевести на неё взгляд. Поверхность стола поднималась под неудобным углом — градусов в семьдесят, — и на ней громоздились книги, бумаги, свитки, какие-то пузырьки с чернилами, которые светились в полумраке.
За столом сидел Он.
Я сразу поняла, что это не человек. Не знаю, как объяснить — наверное, какая-то глубинная, первобытная часть моего мозга, которая просыпается в три часа ночи и заставляет проверять, заперта ли входная дверь, подала сигнал тревоги. Он выглядел как человек: молодой мужчина, может быть, чуть за тридцать, с бледным, очень бледным лицом и тёмными, зачёсанными назад волосами. Одет он был в старомодный сюртук, тёмно-серый, почти чёрный, с высоким воротником, который подпирал его подбородок. Руки — длинные, с тонкими пальцами — держали огромное гусиное перо, которым он что-то писал в книге, лежащей перед ним.
Но над его лбом возвышались рога.
Небольшие, чёрные, гладкие, они изгибались назад и чуть вверх, теряясь в волосах, и выглядели так естественно, словно были частью костюма — но я откуда-то знала, что это не костюм. И глаза. Когда он на секунду поднял голову, вглядываясь в страницу, я увидела его глаза — они светились холодным, бело-голубым светом, как газовое пламя в лабораторной горелке.
Мне стало страшно.
Не просто страшно — а по-настоящему, до ледяного холодка в животе. Так, как бывает, когда ты понимаешь, что шутка зашла слишком далеко, что это не аттракцион и не розыгрыш, и сейчас произойдёт что-то, что нельзя будет отмотать назад. Я стояла босая, в пижаме с котятами, в центре вневременного книжного ада, и смотрела на существо, которое явно не было человеком и которое явно могло бы меня уничтожить, даже не заметив.
А потом он заговорил.
— Субъект номер семьсот сорок три тысячи девяносто второй. Страх одиночества. Категория — экзистенциальное. Подкатегория — бытовое. Происхождение — родительская невнимательность в возрасте от трёх до пяти лет. Первый зафиксированный случай: субъект оставлен в пустой квартире на четыре часа. Вторичные факторы: повторное оставление, отсутствие привязанности, ранняя самостоятельность. Компенсаторный механизм: гиперконтроль, перфекционизм, заполнение пустоты работой. Итоговая ячейка: семь-четыре-три.
Он бормотал это всё тем самым монотонным голосом, с хрипотцой, и скрип пера эхом разносился под сводами бесконечного архива. Он не смотрел на меня — он смотрел в книгу. И тут я поняла, что он делает.
Он регистрирует чей-то страх.
Вот так просто — как бухгалтер разносит проводки в журнале. Субъект такой-то, страх такой-то, происхождение, категория, ячейка. Ячейка — это, наверное, номер полки на одном из этих бесконечных стеллажей. Где-то там, прямо сейчас, появлялась новая папка с чьим-то страхом одиночества, аккуратно подшитая и внесённая в реестр. И мир — тот мир, где жил этот человек, — даже не заметил, что его страх изъяли и отправили на хранение в это чудовищное место.
— Субъект, вы находитесь в Разломе, — произнёс он вдруг другим тоном, и потребовалась секунда, чтобы понять: он обращается ко мне.
Я открыла рот, но не смогла издать ни звука.
— Вы не должны здесь находиться. Ваша квитанция не обработана. Явка не предусмотрена. Покиньте зону учёта.
Его голос был холодным, безэмоциональным, но я уловила в нём нотку… досады? Как будто я была мелкой помехой в его отлаженном рабочем процессе — как скрепка, попавшая в шестерёнки ксерокса.
Я хотела сказать: «Я бы с радостью покинула, но я не знаю как, и вообще я сплю». Но сказать это было некому — мой голосовой аппарат по-прежнему функционировал не лучше, чем у рыбы. Вместо этого я сделала шаг назад. И ещё один.
Мои босые пятки оставили на пепле два светящихся отпечатка.
Он нахмурился.
В этот момент я заметила ещё кое-что. Рядом со столом — на уровне, где у нормальных столов находится столешница, а у этого начиналось какое-то невообразимое углубление, — висела в воздухе фигура. Она была соткана из света и тумана, полупрозрачная, мерцающая, как старая голограмма. Фигура изображала человека — очень старого, с длинной седой бородой, в мантии, расшитой символами, которые я не могла разобрать. Старик тоже смотрел в книгу, которую вёл рогатый молодой человек, и кивал с выражением глубокого удовлетворения.