Айрина Лис – Леди-Кадавр и Порочный Маркиз: Морг, Балы и Некромантия (страница 8)

Два коротких скрипа. «Нет».

— Она очнулась?

Один длинный, с понижением тона. «Да, но…»

— Что «но»? Говори яснее.

Кадавр издал серию скрипов, которые я расшифровал как: «Она ведёт себя странно. Задаёт странные вопросы. Спрашивала про валерьянку. И отказалась от бульона».

Я отложил перо. Это было неожиданно. Прежняя леди Алаис, судя по отчётам моих поверенных, была типичной аристократкой из проклятого рода — бледной, трепетной, падающей в обморок от сквозняка и при виде паука. Её душа, как мне доложили, покинула тело от страха перед предстоящей свадьбой. Я, признаться, ожидал, что тело так и останется пустым сосудом, и контракт придётся расторгать через суд (а это всегда долго и нудно). Но сегодня утром мне сообщили, что она очнулась. Я предположил, что душа вернулась, возможно, под влиянием какого-нибудь защитного заклинания тётушки Гортензии. Но теперь Кадавр говорит о странностях.

— Продолжай наблюдение, — велел я. — Докладывай каждые полчаса. И узнай, что такое «валерьянка».

Кадавр скрипнул утвердительно и удалился, гремя доспехами. Я же вернулся к бумагам, но мысли то и дело возвращались к невесте. Что, если это не просто странность, а нечто более серьёзное? Подмена души — явление в Астивале нередкое, но обычно вселяются либо мелкие бесы, либо неприкаянные духи, которые быстро выдают себя хаотичным поведением. А тут — вопросы о валерьянке, отказ от традиционного бульона… Это пахло не просто странностью, а чем-то осмысленным.

Я прикрыл глаза и потянулся к Тлену, позволяя ему течь сквозь меня и настраиваться на ауру в покоях невесты. Обычно аура леди Алаис была бледно-голубой, дрожащей, как пламя свечи на ветру. Сейчас же… Я замер. Аура пылала. Яркая, многослойная, с оттенками, которых я никогда не встречал у уроженцев Астиваля. Глубокий синий — цвет уверенности, вкрапления зелёного — любопытство, и где-то на периферии — тревожный жёлтый, но не страх, а скорее раздражение. Это была аура человека, который привык решать проблемы, а не убегать от них.

Интересно. Очень интересно.

Я отдал распоряжение Грете и Гретель — призрачным служанкам, приставленным к леди Алаис, — докладывать мне о каждом её слове и действии. Гретель, более болтливая, тут же принялась передавать через Кадавра подробности: «Она спросила, какой сейчас век!», «Она попросила нормальную еду!», «Она сказала, что у неё нервный тик от каталогов!». Последнее заставило меня хмыкнуть. Нервный тик. От каталогов. Это было… забавно. И очень необычно.

К полудню я получил достаточно информации, чтобы сделать предварительный вывод: в теле леди Алаис находится кто-то из другого мира. Причём кто-то, имеющий отношение к медицине или, по крайней мере, к работе с мёртвыми телами. Слишком уж спокойно она реагировала на призраков, слишком профессионально оценивала обстановку. Это не могло быть случайностью.

Я решил, что пора нанести визит лично. В конце концов, завтра свадьба, и будет крайне неловко, если жених и невеста встретятся только у алтаря, не имея ни малейшего представления друг о друге. Хотя, признаюсь, я предвкушал эту встречу с куда большим интересом, чем обычно. В моей размеренной, предсказуемой жизни, полной каталогов и инвентаризаций, появление такой аномалии было… освежающим.

Я облачился в свой лучший сюртук цвета воронова крыла, начистил сапоги из кожи виверны и приказал Кадавру сопровождать меня. Мы прошли по коридорам замка — моего дома, который я знал как свои пять пальцев. Замок Мортейн — это не просто здание, это часть меня, пропитанная Тленом, дышащая в такт моему дыханию. Стены здесь помнили века, тени хранили секреты, а в некоторых комнатах время текло вспять. Я любил этот дом. Он был мрачен, величественен и абсолютно предсказуем.

В отличие от моей невесты.

У дверей её покоев я остановился и прислушался. Мои чувства, обострённые веками служения Тлену, улавливали малейшие колебания воздуха. За дверью слышалась возня, приглушённые голоса, звон посуды и… скрип? Кадавр, как я и предполагал, уже умудрился проникнуть внутрь и, судя по звукам, создавал хаос. Я вздохнул. Грета и Гретель вечно всё роняют, а Кадавр, несмотря на всю свою преданность, обладает удивительной способностью запутываться в любых тканях.

Я прислушался к разговору. Голос Гретель: «Госпожа, вы очнулись! Я как раз принесла вам укрепляющий отвар…» И ответ — женский, но не тот испуганный, дрожащий голосок, что я слышал в записях поверенных. Этот голос был ниже, спокойнее, с лёгкой хрипотцой и отчётливыми нотками сарказма: «Спасибо, но я, пожалуй, воздержусь. У меня от одного вида этой субстанции начинает болеть живот».

Я позволил себе улыбку. Уголки губ дрогнули сами собой. Эта женщина отказывалась от традиционного бульона и не боялась говорить то, что думает. Она мне уже нравилась.

Затем — вопросы о мире, о Маркизе, о контракте. Я слушал, прислонившись к дверному косяку, и поражался тому, насколько рационально она мыслит. Она не паниковала, не рыдала, не причитала. Она собирала информацию, оценивала обстановку и искала пути выживания. Совсем как я. Только я делал это веками, а она — за несколько часов после пробуждения в чужом теле.

И вот — момент, когда она решила осмотреть замок. Я слышал её шаги, лёгкие, но уверенные, слышал, как она задаёт вопросы Грете, как комментирует увиденное. «Это леди Моргана? Ваша прапрабабка? Та самая, что прокляла род?» — спросила она у статуи. И в её голосе не было страха, только любопытство и лёгкая грусть. Она понимала трагедию этого рода лучше, чем многие его представители.

Я дождался, пока она вернётся в свои покои, и только тогда подал знак Кадавру. Пора было представиться.

Три удара. С паузой между каждым. Мой фирменный знак. Я услышал, как за дверью началась суета, как Гретель что-то уронила, как Кадавр запутался в занавесках. И поверх всего этого — спокойный голос:

— Одну минуту, Маркиз. Я сейчас. Только найду туфли. И, если можно, без каталогов. У меня от них нервный тик.

Я рассмеялся. Тихо, сухо, словно камни перекатывались в пустом склепе. Но это был смех — настоящий, искренний. Я не смеялся так уже… дайте подумать… лет двести? Нет, пожалуй, больше. С тех пор, как мой прадед, большой шутник, попытался устроить бал с участием живых скелетов и случайно призвал дух своей тёщи, которая его терпеть не могла. Вот тогда я смеялся. А потом — перестал.

Я ответил:

— Договорились. Туфли — это святое.

И стал ждать, скрестив руки на груди. Внутри меня боролись два чувства: привычное раздражение от нарушения порядка и новое, почти забытое — любопытство. Эта женщина была другой. Она не боялась меня. Она дерзила. Она шутила. И она, кажется, была именно тем, чего мне не хватало все эти столетия.

Наконец дверь открылась. На пороге стояла она — леди Алаис Тарди-Корвус, моя невеста. Босая, в мятом платье, с растрёпанными волосами, но с таким выражением лица, словно это она здесь хозяйка, а я — незваный гость. Её серые глаза (а я-то думал, что они голубые — ошибка портретиста, как выяснилось) смотрели прямо на меня, оценивая, изучая, словно я был не Владыкой Тихого Часа, а подозрительным экспонатом в музее.

— Маркиз, полагаю? — произнесла она, и её голос звучал так, будто она спрашивала, не забыл ли я выключить утюг. — Прошу прощения за беспорядок. У меня тут небольшой… ребрендинг сознания. И да, я без туфель. Они, кажется, сбежали от ужаса при виде вашего савана.

Я смотрел на неё и чувствовал, как уголки губ снова ползут вверх. Это было невероятно. Она шутила. Со мной. Через несколько часов после того, как очнулась в чужом теле, в чужом мире, с перспективой замужества за тем, кого все боялись. И она шутила.

— Туфли — это святое, — повторил я, наслаждаясь её реакцией. — Но позвольте заметить, леди Алаис, что саван — это не моя прихоть. Это традиция. Ваша тётушка настояла.

Она нахмурилась, словно пытаясь вспомнить.

— Тётушка? А, та самая, что с лорнетом и вечным недовольством? Я с ней ещё не знакома лично, но уже чувствую её присутствие в каждой складке этого… этого произведения портновского искусства.

Она указала на своё платье, и я невольно отметил, что оно действительно было чересчур пышным. Тётушка Гортензия всегда питала слабость к излишествам.

— Вижу, вы пришли в себя с новым… словарным запасом, — заметил я. — Это радует. Прежняя леди Алаис в основном молчала и дрожала.

Она замерла на мгновение, и я увидел, как в её глазах мелькнула тень — тень знания. Она поняла, что я догадался. Но вместо страха или попыток оправдаться она лишь пожала плечами.

— Люди меняются, Маркиз. Особенно после хорошего удара головой. Кстати, об этом… У вас тут есть что-нибудь от головной боли? И, если можно, покрепче. Желательно с кофеином. Хотя о чём я… у вас тут, наверное, и кофе-то нет.

Она вздохнула с таким искренним сожалением, что я почти почувствовал себя виноватым за отсутствие в Астивале этого загадочного напитка.

— Кофе? — переспросил я. — Это какой-то напиток из вашего… из другого мира?

Она посмотрела на меня с интересом, но без враждебности.

— Вы догадались? — спросила она, не став отрицать.

— Я собираю чужие последние вздохи, леди Алаис. Я слышу, когда дыхание лжёт. Ваше дыхание… оно другое. Оно принадлежит не той девушке, что падала в обморок от страха. Оно принадлежит кому-то, кто привык смотреть в лицо смерти и не отводить взгляда.