Айрина Лис – Леди-Кадавр и Порочный Маркиз: Морг, Балы и Некромантия (страница 10)

Гретель понимающе кивнула и выплыла в гардеробную. Через несколько минут она вернулась с платьем тёмно-зелёного цвета, с минимумом украшений и относительно свободным кроем. Я надела его с её помощью, чувствуя себя чучелом, которое наряжают к празднику урожая. Туфли нашлись там же — чёрные, замшевые, на низком каблуке. Уже прогресс.

Ровно через час, как и было велено, я стояла перед дверью в Малую Гостиную. Название, конечно, ироничное — дверь была высотой метра три, из тёмного дерева, с резными панелями, изображающими сцены охоты. Только вместо оленей и кабанов там были какие-то крылатые твари и скелеты лошадей. Милота.

Я постучала. Три удара, с паузой. В конце концов, местный этикет нужно соблюдать.

— Войдите, — раздался голос Маркиза. Спокойный, глубокий, с теми самыми нотками, от которых мурашки бежали по спине, но уже не от страха, а от какого-то странного предвкушения.

Я толкнула дверь и вошла.

Малая Гостиная оказалась… малой только по сравнению с Большой, которой я ещё не видела. Это была просторная комната с высокими потолками, задрапированными тёмно-бордовым бархатом. Стены были увешаны гобеленами, на которых сцены битв сменялись сценами похорон, а те — сценами чаепитий с призраками. В центре стоял массивный камин, в котором потрескивали дрова, но огонь был странного, зеленоватого оттенка. Пахло сандалом, старой бумагой и чем-то ещё — терпким, как дорогой одеколон.

У камина, в кресле с высокой спинкой, сидел Маркиз. При моём появлении он поднялся — плавно, без лишних движений, как хищник, потягивающийся после сна. На нём был тёмно-серый сюртук, расшитый серебряной нитью по вороту, белоснежная рубашка с высоким воротником и чёрные брюки, заправленные в сапоги. Волосы были уложены идеально — ни волоска не выбивалось. Кожа бледная, с голубоватыми тенями у висков и под скулами. Глаза — те самые, цвета старого серебра, — смотрели на меня с вежливым интересом.

Я невольно провела профессиональную оценку. Следов трупных пятен нет. Зрачки реагируют на свет (хотя свет здесь условный). Дыхание ровное, поверхностное. Либо живой, либо очень качественная мумификация. Оба варианта пугают по-своему.

— Доброе утро, леди Алевтина, — произнёс он, слегка склонив голову. — Прошу, присаживайтесь. Надеюсь, вы спали хорошо?

— Спала как младенец, — ответила я, усаживаясь в кресло напротив. — Если младенца положить в склеп и заставить слушать симфонию «Плач Утопленника» в исполнении прапрадедушки.

Уголки его губ дрогнули.

— Приношу извинения за Корвуса-старшего. У него действительно… своеобразное представление о музыке. Я распоряжусь, чтобы его клавесин перенесли в восточное крыло. Там акустика хуже, и его творческие порывы будут меньше вас беспокоить.

— Благодарю, — кивнула я. — А теперь, может, перейдём к делу? Вы вчера обещали рассказать о каталогах, но, кажется, мы отвлеклись на меню и мою профессиональную биографию.

Маркиз хмыкнул и взял со столика небольшую книгу в кожаном переплёте.

— Каталоги могут подождать. Сначала я хотел бы показать вам кое-что. Но перед этим… Вы не голодны? Я слышал, Гретель приготовила вам завтрак, но, зная её кулинарные таланты, подозреваю, что вы остались не вполне довольны.

Я скривилась.

— Скажем так: я мечтаю о том дне, когда в этом мире появится нормальный кофе. И бутерброд с колбасой. И яичница. И…

— Я понял, — перебил он, поднимая руку. — К сожалению, с кофе в Астивале действительно сложно. Но кое-что я могу предложить.

Он хлопнул в ладоши, и в гостиную вплыла Гретель с подносом. На этот раз на подносе стояли две чашки и блюдо с чем-то, отдалённо напоминающим печенье.

— Это отвар из корня цикория, — пояснил Маркиз, беря одну из чашек. — По вкусу отдалённо напоминает то, что вы называете «кофе». По крайней мере, так мне докладывали путешественники из иных миров. И печенье из муки Тихих Злаков. Оно почти безвредное.

Я с сомнением взяла чашку, понюхала. Запах был горьковатый, травяной, но не отвратительный. Сделала глоток. Ну… жить можно. Не кофе, конечно, но хотя бы горячее и не пахнет болотом.

— Спасибо, — сказала я искренне. — Это уже прогресс. А печенье? Из чего мука?

— Из перемолотых корней растений, растущих на Полях Успокоения, — невозмутимо ответил Маркиз. — Они впитывают Тлен и становятся… питательными.

Я откусила кусочек. Вкус был нейтральный, с лёгким ореховым оттенком. Тоже сойдёт.

— Ладно, — сказала я, отпивая ещё отвара. — Теперь я готова слушать. Что вы хотели мне показать?

Маркиз отставил чашку и поднялся.

— Пройдёмте в сад. Там я расскажу вам о контракте и… о некоторых особенностях нашего будущего союза. Заодно покажу свою коллекцию. Думаю, вам, как человеку науки, будет интересно.

Я встала и последовала за ним. Мы вышли из гостиной и направились по коридору к высокой стеклянной двери, ведущей во внутренний двор. По пути я разглядывала обстановку. Замок Мортейн был мрачен, но в этой мрачности чувствовалась какая-то выверенная, педантичная красота. Каждая картина висела ровно, каждая статуя стояла на своём месте, даже пыль, казалось, лежала строго по линейке. Маркиз явно был перфекционистом.

— Вы давно здесь живёте? — спросила я, чтобы нарушить тишину.

— В этом замке? Около трёхсот лет, — ответил он, не оборачиваясь. — До этого жил в другом, но он разрушился во время Великого Сдвига Тлена. Этот я построил сам. Спроектировал каждую комнату, каждый коридор. Он — продолжение меня.

— Понятно, — протянула я. — А я-то думала, у меня обсессивно-компульсивное расстройство, когда я раскладываю скальпели по размеру. Вы меня переплюнули.

Он бросил на меня короткий взгляд через плечо, и в его глазах мелькнула искра веселья.

— Скальпели? Расскажете позже. Мне интересно, как вы их классифицируете.

Мы вышли в сад. И тут я замерла, забыв, как дышать.

Сад Замка Мортейн был… инопланетным. В прямом смысле. Он не походил ни на один земной сад, даже самый мрачный и заброшенный. Представьте себе идеально подстриженные тисы, но не в форме шаров или конусов, а в форме гробов. Самых настоящих, с крышками и ручками, вырезанными из ветвей. Между ними вились дорожки, вымощенные чёрным камнем, отполированным до блеска. Вдоль дорожек росли кусты чёрных роз — бархатные лепестки, казалось, поглощали свет, и от них исходил аромат ванили, смешанный с едва уловимой ноткой тления. Сладкий и тревожный одновременно.

В центре сада находился фонтан. Чаша была сделана из тёмного мрамора, а из неё поднималась скульптура — плачущая женщина, склонившаяся над пустой колыбелью. Из её глаз текли струи воды, но вода была не прозрачной, а слегка светящейся, голубоватой. В чаше фонтана плавали не золотые рыбки, а… светящиеся черепа каких-то мелких животных. Они медленно кружили, сталкиваясь друг с другом с тихим костяным стуком.

— Это… — начала я, подбирая слова. — Это… очень… эстетично.

Маркиз остановился у фонтана и посмотрел на меня с явным удовольствием.

— Благодарю. Я сам проектировал сад. Каждое растение, каждый камень — всё на своём месте. Тисы, например, требуют особого ухода. Их нужно подстригать только в полнолуние Мёртвой Луны, иначе они теряют форму. А розы… их удобряют прахом поэтов. Вот эти, — он указал на куст с особенно крупными цветами, — растут на прахе Эдварда Мрачного, автора знаменитой элегии «Увядший лепесток надежды». Чувствуете нотку меланхолии в аромате?

Я принюхалась. Действительно, в ванильном запахе проскальзывала какая-то щемящая грусть.

— Чувствую, — признала я. — А черепа в фонтане? Это тоже часть дизайна?

— О, это карпы, — пояснил он. — При жизни они были обычными рыбами, но после смерти Тлен преобразил их. Теперь они светятся и не требуют корма. Очень удобно.

Я присела на край фонтана, стараясь не смотреть на проплывающий мимо череп с пустыми глазницами.

— Знаете, Маркиз, у меня на родине есть поговорка: «У каждого свои тараканы в голове». У вас, судя по всему, целый зоопарк. Но, должна признать, зоопарк ухоженный.

Он тихо рассмеялся. Смех у него был сухой, словно перекатывание камней, но в нём слышалась искренняя нотка.

— Вы удивительная женщина, Алевтина. Другие на вашем месте уже давно бы упали в обморок или попытались сбежать. А вы сидите на краю фонтана с черепами и обсуждаете моих «тараканов».

— Я патологоанатом, — напомнила я. — Меня сложно удивить смертью и её атрибутами. Но ваш сад… он действительно красив. В жутком, готическом смысле. Как картина Босха, только с элементами ландшафтного дизайна.

— Босх? — переспросил он с интересом.

— Художник из моего мира. Рисовал ад и всё такое. Расскажу как-нибудь.

Он кивнул и жестом пригласил меня следовать дальше. Мы прошли мимо клумбы с чёрными тюльпанами (удобренными, как он пояснил, прахом неизвестного поэта-символиста), мимо беседки, увитой плющом с серебристыми листьями, и остановились у старого дуба. Дуб был огромным, с раскидистой кроной, но листья на нём были не зелёными, а багряными, словно осень наступила вечно.

— Это Дуб Памяти, — сказал Маркиз, кладя руку на ствол. — Он помнит всё, что происходило в этом саду. Каждое слово, каждый вздох. Если приложить ухо к коре, можно услышать шёпот прошлого.

Я с сомнением посмотрела на дерево.

— И что, прямо всё-всё помнит? Даже то, как вы тут удобряли тюльпаны?

— Даже это, — серьёзно ответил он. — Хотя я предпочёл бы, чтобы некоторые моменты были забыты.