Айрина Лис – Леди-Кадавр и Порочный Маркиз: Морг, Балы и Некромантия (страница 2)

— Аль, как ты тут сидишь одна? — спросила она, с опаской поглядывая на дверь в прозекторскую. — Мне жутко.

— Привыкаешь, — пожала я плечами, откусывая пирожок с капустой. — Живые страшнее, поверь. Мёртвые хотя бы не кусаются. Обычно.

Ира побледнела и быстро перевела разговор на погоду. Я улыбнулась про себя. Молодёжь пошла пугливая. Хотя, помню, я сама в первый месяц шарахалась от каждого скрипа. А потом ничего, втянулась.

После обеда я вернулась к работе. Нужно было ещё осмотреть бабушку, которую привезли накануне. Я зашла в холодильную камеру — небольшую комнату с металлическими ячейками, где хранились тела. Там было холодно и тихо. Я нашла нужную ячейку, выдвинула каталку и… замерла.

Бабушка лежала с открытыми глазами. Это случалось иногда — мышцы расслабляются, веки приоткрываются. Но всё равно было неприятно. Я вздохнула, закрыла ей глаза пальцами и прошептала:

— Простите, бабуль. Сейчас посмотрим, что с вами случилось.

Внешний осмотр ничего подозрительного не выявил. Я уже собиралась везти тело в прозекторскую, как вдруг заметила на шее странную отметину — небольшое покраснение, почти незаметное. Пригляделась. Укус? Нет, похоже на след от инъекции. Хм. Надо будет взять анализы.

— Вася! — крикнула я. — Готовь стол, будем бабушку смотреть.

Вася появился через минуту, волоча за собой ведро с водой. Он поставил его прямо у входа в прозекторскую и начал протирать полы. Я закатила глаза.

— Вася, я же просила! Убери ведро, я сейчас с каталкой пойду.

— Да ладно, Аль, я быстро, — отмахнулся он.

Я покачала головой, но спорить не стала — бесполезно. Вместо этого я надела новые перчатки, включила настольную лампу и принялась за работу. Бабушка оказалась интересным случаем. След от укола, небольшие кровоизлияния под кожей, странный запах изо рта — не формалин, а что-то сладковатое, приторное. Я сделала пометку в блокноте: «Проверить на отравление». Возможно, криминал. Это добавляло работе остроты.

Время шло. Я так увлеклась, что не заметила, как за окном начало темнеть. В прозекторской горел яркий свет, и это создавало иллюзию дня. Я диктовала результаты на диктофон, когда в кармане завибрировал телефон. Сообщение от мамы: «Аля, ты когда в гости приедешь? Борщ сварила». Я улыбнулась, быстро набрала: «На выходных, мам. Целую». Мама у меня чудесная, но она до сих пор не может смириться с моей работой. Говорит: «Дочка, ну что это за профессия — с покойниками возиться? Шла бы лучше в школу биологию преподавать». Я отшучиваюсь: «Мам, мои ученики и так молчат — красота же».

Закончив с бабушкой, я решила сделать перерыв. Вышла в коридор, потянулась, размяла затёкшую спину. Вася уже закончил мыть полы и ушёл курить на задний двор. В морге стало совсем тихо, только гудел холодильник и где-то капала вода. Я заглянула в ординаторскую, налила себе очередную кружку кофе и подошла к окну. На улице уже горели фонари, их жёлтый свет отражался в лужах. Красиво, по-своему.

И тут я вспомнила про молоко. Дома, в холодильнике, стоял открытый пакет, который я купила ещё в пятницу. Если не выпить сегодня, прокиснет. Жалко. Надо будет пораньше уйти. Хотя кто меня отпустит? Начальство у нас строгое, но я уже все основные дела сделала. Может, получится.

Я вернулась в прозекторскую, чтобы убрать инструменты и выключить свет. В наушниках снова заиграл Вертинский — «Жёлтый ангел». Я тихонько подпевала, складывая скальпели в лоток. Пол блестел после мытья, отражая свет ламп. Вася постарался на совесть — чисто, аж скользко.

Я взяла лоток с инструментами и направилась к раковине, чтобы их помыть. Шла, глядя в телефон, потому что мама прислала ещё сообщение с рецептом какого-то нового салата. И в этот момент моя нога поехала по мокрому кафелю.

Всё произошло мгновенно, но в памяти отпечаталось, как в замедленной съёмке. Сначала я почувствовала, как подошва кроссовка теряет сцепление с полом. Потом — резкий рывок в сторону, неестественный наклон тела. Лоток выскользнул из рук, инструменты со звоном посыпались вниз. Я увидела, как скальпель, поблёскивая лезвием, летит в воздухе, вращаясь, словно в балете. Моё отражение мелькнуло в хромированной поверхности стола — искажённое, с вытаращенными глазами. Я попыталась схватиться за край стола, но пальцы соскользнули. Последняя связная мысль, которая успела промелькнуть в голове, была до смешного бытовой: «Блин, молоко дома прокиснет».

А потом — удар. Затылком о край кафельного стока. Боль вспыхнула ослепительной белой вспышкой, и мир погас.

…

Я открыла глаза (или мне показалось, что открыла) в полной темноте. Нет, не в темноте. Это был цвет. Цвет запёкшейся крови, смешанной с молоком — густой, липкий багрово-белый туман. Он обволакивал, давил на грудь, мешал дышать. Я попыталась пошевелиться и не смогла. Тело не слушалось, словно его вообще не было. Только сознание, подвешенное в этой вязкой субстанции.

Где я? Что случилось? Я умерла? Неужели всё вот так глупо — поскользнулась на мокром полу, как в дешёвой комедии? Мама ведь предупреждала: «Не бегай по мокрому, упадёшь». Эх, мама…

Страха не было. Было скорее раздражение и какая-то нелепая обида. Я не успела допить кофе. Не успела дочитать книгу. Не успела сказать Васе, что он дурак с его вечными вёдрами. И молоко… точно прокиснет.

Туман начал меняться. В нём появились звуки. Сначала далёкий, едва слышный звон колокольчика. Потом — шёпот на непонятном языке, похожий на шелест сухих листьев. И ещё чьё-то деликатное покашливание, совсем близко, прямо над ухом.

— Госпожа? — произнёс старческий, дребезжащий голос. — Госпожа, вы роняете достоинство рода прямо на ковёр. Примите вертикальное положение. У нас гости. Вернее, жених.

Я хотела ответить, но язык не слушался. Я хотела открыть глаза по-настоящему, но веки были словно свинцовые. Кто это? Какая госпожа? Какой жених? Я что, в бреду?

С огромным усилием я разлепила веки. Свет ударил в глаза — тусклый, колеблющийся, словно от свечей. Я заморгала, пытаясь сфокусироваться. Надо мной нависал балдахин из тяжёлой, тёмно-красной ткани, расшитой серебряными нитями. Пахло старыми бабушкиными духами, пылью и ещё чем-то неуловимым — сладковатым и тревожным, как ладан.

Я лежала на чём-то мягком, но неудобном — слишком высокое изголовье, слишком жёсткий матрас. Попыталась пошевелить рукой и поняла, что на мне надето что-то длинное, кружевное, с узкими рукавами. Платье? Я никогда не носила платья. Тем более в морге.

Рядом послышалось всхлипывание. Я скосила глаза и увидела женщину. Она стояла у изножья кровати и плакала, утирая лицо полупрозрачным платком. Женщина была… странная. Сквозь неё просвечивал узор на шторе за спиной. На ней был старомодный чепец и передник, а в руках — вязание, похожее на саван. Она была призраком. Самым настоящим, классическим привидением.

Я снова закрыла глаза. «Спокойно, Аля, — сказала я себе. — Ты ударилась головой. У тебя галлюцинации. Сейчас придёт врач, сделает укол, и всё пройдёт». Но веки снова открылись сами собой, и призрачная женщина никуда не делась. Она заметила, что я смотрю, и всплеснула руками.

— Ой, госпожа очнулась! Гретель, иди скорее! Госпожа жива! Ну, почти!

Из соседней комнаты (или коридора?) выплыла вторая такая же полупрозрачная дама, только в чепце с оборками и с подносом в руках. На подносе стояла чашка, от которой поднимался пар.

— Свершилось! Пророчество! — запричитала она. — Я же говорила, надо было ей глаза пятаками придавить, так нет же, вечно ты со своими новомодными штучками! А она возьми и заморгай!

Я с трудом приподнялась на локтях. Голова закружилась, но я удержалась. Осмотрелась. Комната была огромной, с высокими потолками, уходящими в темноту. Стены обиты тёмными деревянными панелями, на которых висели портреты каких-то мрачных личностей в старинных одеждах. Мебель — массивная, резная, явно ручной работы и явно не из Икеи. Стиль… я бы назвала его «некроготика». На обоях, которые виднелись за портретами, были вышиты плакучие ивы, но если присмотреться, то становилось ясно: это не ивы, а скорбящие девы с глазами навыкат и растрёпанными волосами. Мило. Очень мило. Уровень моей тревожности стремительно поднимался до отметки «пора писать завещание».

— Где я? — прохрипела я. Голос был чужим, более высоким и мелодичным, чем мой обычный. — Что это за место?

Призрачные женщины переглянулись. Та, что с подносом (видимо, Гретель), сделала шаг вперёд и протянула мне чашку.

— Вы в своей фамильной опочивальне, госпожа Алаис, — сказала она. — В замке Тарди-Корвус. Вы немного… эм… перенервничали перед свадьбой и потеряли сознание. Но теперь всё хорошо! Маркиз уже здесь и ждёт.

Я уставилась на неё. Алаис? Замок? Маркиз? Свадьба? Мой мозг, привыкший к логике и фактам, отказывался принимать эту информацию. Я — Алевтина Зайцева, мне двадцать девять лет, я патологоанатом. Я не Алаис, не живу в замке и не собираюсь замуж. Тем более за какого-то маркиза.

— Простите, — прошептала я пересохшими губами, разглядывая кружево на манжете своего нового (явно не моего) платья. — А какой сейчас хотя бы век? И… у вас тут валерьянка есть? Или сразу отпевание?

Гретель и Грета (так, кажется, звали вторую) снова переглянулись, на этот раз с явным беспокойством. Грета отложила вязание и подошла ближе, вглядываясь в моё лицо.