Айрина Лис – Леди-Кадавр и Порочный Маркиз: Морг, Балы и Некромантия (страница 1)
Айрина Лис
Леди-Кадавр и Порочный Маркиз: Морг, Балы и Некромантия
Пролог
Знаете, есть такое особое утро, когда ты просыпаешься, смотришь в потолок и понимаешь: сегодня что-то пойдёт не так. Не в глобальном смысле — не землетрясение и не налоговая проверка, а такое… мелкое, липкое, как забытый в раковине кусок мыла. Вот именно с этого ощущения начался мой понедельник. Хотя, если честно, в морге все понедельники немного с душком. В прямом и переносном смысле.
Я — Алевтина Павловна Зайцева, для друзей просто Аля, а для коллег — «эта, с пучком и вечным кофе». Мне двадцать девять, и последние семь лет я работаю судебно-медицинским экспертом в городском морге номер четыре славного города N-ска. Город у нас так себе: серый, дождливый, с вечными пробками на проспекте и голубями, которые выглядят так, будто они тоже прошли судмедэкспертизу и остались недовольны результатом. Но я его люблю. Привыкла.
Утро началось с того, что будильник на телефоне заорал ровно в шесть ноль-ноль, и я, не открывая глаз, шлёпнула по экрану ладонью. Попала. Маленькая победа. Потом ещё пять минут лежала, слушая, как за окном шумит дождь — он шумел всегда, кажется, с моего рождения, — и пыталась вспомнить, выключила ли я вчера утюг. Утюг был выключен, но тревога осталась. Понедельник.
В ванной я долго смотрела на своё отражение. Ну, как смотрела — пыталась понять, почему лицо выглядит так, будто я всю ночь разгружала вагоны с цементом. Мешки под глазами, бледность, волосы, собранные в пучок на затылке, который держится исключительно на честном слове и одной шпильке (вторая потерялась ещё в прошлом году, и я всё собираюсь купить новые, но руки не доходят). Я вздохнула, почистила зубы, умылась ледяной водой и решила, что для морга сойдёт. Мои «пациенты» всё равно не оценят мой макияж, а коллеги уже привыкли.
На кухне я сварила себе кофе. Растворимый, дешёвый, из банки с красной крышкой, которую я покупаю в супермаркете у дома. Кофе пах… ну, кофе. С нотками картона и лёгким отчаянием. Я сделала глоток, поморщилась и подумала, что, наверное, в аду варят именно такой. Потом натянула джинсы, свитер, любимую куртку с капюшоном, взяла сумку и вышла в подъезд, где пахло кошками и чьей-то подгоревшей яичницей.
На улице было серо, мокро и ветрено. Дождь моросил, мелкий, противный, забирался за шиворот. Я шла к остановке, обходя лужи, и думала о том, что в мире есть люди, которые живут у моря, едят свежие круассаны и смотрят на закат. А есть я — шлёпаю по грязи, чтобы потом весь день резать трупы и заполнять бланки. И ведь никто не заставлял! Сама выбрала. После школы пошла в медицинский, потому что хотела помогать людям. А потом поняла, что живые люди — они сложные, капризные, с ними надо разговаривать, улыбаться, а я не очень умею. Мёртвые проще. Они не жалуются, не хамят, не требуют скидку. Лежат себе и лежат. Идеальные клиенты.
В трамвае было душно и тесно. Какая-то бабка толкала меня сумкой на колёсиках и громко обсуждала с подругой по телефону свой огород. Я вставила наушники, включила плейлист — там у меня был Вертинский, немного джаза и пара аудиокниг по криминалистике. Да, я тот ещё зануда. Под «Танго Магнолия» я смотрела в запотевшее окно, как проплывают мимо серые дома, вывески «Продукты 24», лужи и редкие прохожие с зонтами. И думала: вот она, жизнь. Обычная, скучная, предсказуемая. И слава богу. Непредсказуемость — это когда в морг привозят тело с двадцатью ножевыми, а ты должен по крошечным царапинам восстановить картину убийства. Это интересно, но утомляет.
Морг номер четыре располагался в подвале старого здания городской больницы. Чтобы попасть туда, нужно было спуститься по лестнице, пахнущей хлоркой и старостью, пройти мимо вечно спящего охранника дяди Коли и открыть тяжёлую железную дверь с табличкой «СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКАЯ ЭКСПЕРТИЗА». Табличка была старая, с облупившейся краской, и буква «Е» в слове «экспертиза» вечно отваливалась, так что получалось «СУДЕБНО-МЕДИЦИНСКАЯ ЭКСП РТИЗА». Я каждый раз мысленно добавляла: «…и немного магии».
Внутри пахло формалином. Это такой запах, к которому невозможно привыкнуть, но можно смириться. Он въедается в одежду, в волосы, в кожу. Иногда мне кажется, что я сама пахну формалином, даже когда выхожу из душа. Коллеги шутили, что если меня похитят инопланетяне, они сразу поймут, где я работаю. Ха-ха. Очень смешно.
Сегодня в морге было тихо. Это хорошо. Тишина означала, что ночью не привозили экстренных «гостей», и можно спокойно попить кофе, разобрать бумаги и заняться текущими делами. Я прошла в свой кабинет — небольшую комнатушку с окном под потолком, через которое был виден кусок серого неба и водосточная труба. В кабинете стоял старый стол, заваленный папками и бланками, микроскоп, который помнил ещё Брежнева, стул с продавленным сиденьем и шкаф с книгами. На стене висел календарь за прошлый год, потому что новый мне было лень вешать. На кружке красовалась надпись «Я люблю свою работу (нет)». Эту кружку мне подарила коллега на день рождения, и я её обожала.
Я включила чайник, насыпала в кружку кофе (да, я пью его литрами, это профессиональная деформация), достала из сумки бутерброд с колбасой и уселась за стол. Первым делом — проверить журнал учёта. Так, вчера поступило два тела: мужчина, скончавшийся от сердечного приступа в автобусе, и бабушка, которую нашли дома без признаков жизни. С бабушкой ещё предстояло разобраться — участковый просил исключить насильственную смерть. Ну, это стандартно. Я сделала пометку в ежедневнике и откусила бутерброд.
В дверь постучали. Это был санитар Вася — мужик лет пятидесяти, с вечно красным носом и руками-лопатами. Вася был хорошим работником, но имел одну неприятную привычку: он постоянно ставил ведро с водой для мытья полов прямо посреди прохода. И каждый раз, когда я ему говорила: «Вася, убери ведро, я же споткнусь», он отвечал: «Аль, не боись, я аккуратно». И каждый раз я обходила это ведро, как минное поле.
— Аль, там это… привезли деда, — сказал Вася, протирая руки грязной тряпкой. — С лестницы упал, говорят. Надо глянуть.
— Сейчас иду, — кивнула я, допивая кофе.
Я натянула халат, надела перчатки и вышла в прозекторскую. Это была большая светлая комната с кафельным полом и стенами, выложенными белой плиткой. Посередине стоял металлический стол для вскрытий, рядом — инструменты, весы, банки с растворами. Пахло здесь особенно сильно: формалин, смешанный с дешёвым освежителем воздуха «Морской бриз», который Вася щедро распылял каждое утро. Этот контраст я про себя называла «Аромат берега после кораблекрушения». Красиво звучит, да? А на деле — просто вонь.
На столе лежал дедушка. Маленький, сухонький, в стареньком свитере и тренировочных штанах. Лицо спокойное, даже умиротворённое. Я посмотрела на него и почему-то улыбнулась.
— Хороший дед, — сказала я вслух, ни к кому не обращаясь. — Повезло. Ушёл, как в кино: хлопнул попкорн и титры. Не то что некоторые — по три дня в реанимации мучаются.
Вася хмыкнул и начал готовить инструменты. Я же склонилась над телом, провела внешний осмотр. Переломов нет, следов борьбы нет. Действительно, похоже на несчастный случай. Но протокол есть протокол: нужно вскрытие, анализы, бумаги.
— Ладно, дедушка, давай знакомиться, — пробормотала я, беря скальпель. — Ты не бойся, я быстро. И аккуратно. У меня рука лёгкая.
Да, я разговариваю с «пациентами». Не потому что сумасшедшая, а потому что так легче. Они же тоже люди, просто уже не дышат. Им, наверное, приятно, что к ним обращаются по-человечески, а не как к «объекту номер такой-то». Хотя, конечно, им уже всё равно. Но мне — нет.
Работа шла своим чередом. Я делала разрезы, брала образцы, диктовала Васе заметки для протокола. В наушниках у меня играл Вертинский, и это создавало дикий диссонанс с происходящим: я копалась в человеческих внутренностях, а в ушах звучало: «В бананово-лимонном Сингапуре, в бурю, когда поёт и плачет океан…» Зато не скучно.
В какой-то момент я отвлеклась и посмотрела в окно под потолком. Дождь усилился, капли барабанили по стеклу, стекали мутными ручейками. Серое небо, серые стены, серые будни. Я подумала: а что, если бы моя жизнь сложилась иначе? Если бы я не пошла в медицинский, а, скажем, стала бы флористом? Или поваром? Или вообще уехала бы в тёплые страны и продавала кокосы на пляже? Наверное, я бы заскучала. В морге есть своя, особенная романтика. Ты каждый день видишь финал чьей-то истории и невольно задумываешься о своей.
Закончив с дедушкой, я стянула перчатки, вымыла руки и пошла в ординаторскую — пить ещё кофе и заполнять бланки. Бланков было много. Очень много. Казалось, что они размножаются почкованием, пока я не смотрю. Я села за стол, взяла ручку и принялась выводить аккуратные строчки: «Время смерти… причина смерти… особые приметы…» Скука смертная. В прямом смысле.
В обед заглянула коллега Ира — молоденькая медсестра, которая работала в морге всего полгода и ещё не потеряла способность удивляться. Она принесла пирожки из столовой и чай в пластиковых стаканчиках.