Айрина Лис – Контракт с нечистью: Пляска на костях бывшего (страница 3)

Глава 1: Штраф на болоте, или Как я чуть не стала ужином

Итак, я стояла босиком в ледяной болотной жиже, прижимая к груди годовалого сына, который только что пытался съесть светящийся гриб, и смотрела на существо, которое назвалось Лешим Пафнутием, главным лесным инспектором по делам миграции.

Если бы мне кто-нибудь сказал вчера, что я буду вести переговоры с ожившим деревом на ходулях посреди проклятого болота, я бы посоветовала этому человеку высыпаться и пить меньше кофе. Но вот я здесь. В халате с тыквенным пятном, с мёртвым телефоном в кармане и с упаковкой влажных салфеток, зажатой под мышкой. Миша, слава всем известным и неизвестным богам, заткнулся и с любопытством разглядывал лешего, время от времени агукая.

Пафнутий тем временем остановился и обернулся. Его лицо, вытянутое, как старая колода, не выражало ровным счётом ничего, кроме казённого терпения. Знаете такое выражение у сотрудниц МФЦ, когда вы приходите за паспортом в десятый раз с одними и теми же бумагами? Вот у Пафнутия было точно такое же. Только прибавить к этому зелёные блики от светящихся грибов и полное отсутствие моргания.

— Итак, гражданка... — он заглянул в берестяную грамоту, которую достал из рукава своего мешковатого сюртука. — Соболева Алиса Дмитриевна. Проживание: город Москва, улица... Неважно. Пересечение границы миров без визы, без регистрации, без санитарной книжки, без предварительного уведомления за четырнадцать дней — это вам не шутки.

— Я вообще-то не планировала пересекать, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Мелкая дрожь уже пробирала меня до костей — от холода, от страха и от осознания, что у меня нет ни плана, ни карты, ни даже нормальной обуви. — Меня засосало. И ребёнка тоже. Это форс-мажор.

— Форс-мажор, — повторил Пафнутий и сделал пометку в грамоте длинным чёрным когтем, который рос прямо из его указательного пальца. — Это смягчающее обстоятельство, но не отменяет самого факта нарушения. По Лесному Кодексу, глава семнадцатая, параграф три, пункт «ж», за нелегальное прибытие в Залесье полагается штраф в размере двух копеек страхового эквивалента или...

Он снова заглянул в грамоту.

— ...или литр детской крови. Натуральной, не пастеризованной.

Миша, услышав слово «кровь», радостно захлопал в ладоши. Он вообще был настроен крайне оптимистично для человека, который только что едва не стал ингредиентом для ведьминого зелья.

— Слушайте, Пафнутий, — я глубоко вздохнула и включила режим «продуктовый дизайнер на переговорах с заказчиком». — Давайте посмотрим на ситуацию с точки зрения здравого смысла. Вы говорите — штраф. Я готова его заплатить. Но у меня с собой нет ни копеек страха, потому что я, честно говоря, пока не испугалась по-настоящему. Я скорее в состоянии... ну, растерянной истерики. Это не страховой случай, это эмоциональный коллапс.

Пафнутий задумался. Его длинные пальцы с когтями барабанили по посоху.

— Страх не обязательно должен быть сильным, — заметил он. — Лёгкого испуга достаточно. Например, если я сейчас скажу, что мы практикуем смертную казнь за неуплату...

— Не сработает, — перебила я. — Потому что я знаю: если бы вы практиковали смертную казнь, вы бы не предлагали штраф. Вы бы просто убили и забрали всё. Значит, вам что-то от меня нужно, кроме страха. Иначе зачем весь этот бюрократический театр?

О, это была чистая правда. Я работала продуктовым дизайнером три года. Я знала, что если менеджер начинает долгий разговор об условиях, значит, он хочет продать. Если он сразу кричит «нет», то ему ничего не надо. Пафнутий не кричал. Он торговался.

Леший нахмурился — если можно назвать нахмуриванием то, как его кора лобной части съехала на глаза.

— Вы проницательны, — нехотя признал он. — Редкость среди попаданцев. Обычно они или падают в обморок, или пытаются убежать, или начинают молиться разным богам. Один даже начал читать нам лекцию о правах животных. Представляете, нам, лесным?

— У меня к вам деловое предложение, — сказала я, переступая с ноги на ногу, потому что жижа подобралась к щиколоткам и становилась всё холоднее. — У меня с собой есть влажные салфетки.

Я вытащила пачку из-под мышки. Красная упаковка, сто штук, с надписью «Антибактериальные, с экстрактом ромашки». В Москве они стоили двести рублей. Здесь, судя по тому, как у Пафнутия расширились глаза (буквально — его зрачки стали размером с монету), они были бесценны.

— Чистота, — прошептал леший, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на восхищение. — Откуда у вас чистота?

— В моём мире она продаётся в каждом магазине, — скромно ответила я. — Десять пачек по сто рублей. Это считается товаром масс-маркета.

Пафнутий пошатнулся. Его ходули скрипнули, и он едва удержал равновесие.

— Десять пачек... — повторил он. — В каждом магазине... Гражданка Соболева, вы понимаете, что вы сейчас сказали? У нас чистота — это валюта. Ею расплачиваются за магию высшего порядка. Ею торгуют на чёрном рынке под мостом Водяного. За одну влажную салфетку можно купить домового в личное пользование.

Я присвистнула про себя. Ну, здравствуй, новая валюта. При этом я вспомнила, что в кармане у меня завалялась ещё одна, частично использованная, которой я вытирала Мише лицо после пюре. Тоже, наверное, товарный вид.

— Так что, Пафнутий, — я помахала упаковкой перед его носом. — Я предлагаю оплатить штраф вот этим. Десять салфеток. И вы не только закроваете моё нарушение, но и получаете возможность... ну, вытереть руки после обеда.

Леший молчал целую минуту. За это время Миша успел вырвать у меня из рук упаковку (не дотянулся, но пытался), я успела испугаться, что он вывалится из слинга, и успела подхватить его поудобнее. Где-то вдалеке снова заквакали лягушки, но теперь это кваканье звучало как-то ритмично, почти по-человечески. Я даже уловила что-то вроде «всё пропало, шеф» и «я же говорил, не надо было связываться».

— Тридцать салфеток, — сказал наконец Пафнутий.

— Десять, — твёрдо сказала я. — И учтите, это антибактериальные, с ромашкой. Успокаивают кожу и дезинфицируют. У вас тут, я смотрю, с гигиеной напряжёнка.

Леший задумчиво почесал кору на щеке. Оттуда посыпалась труха.

— Двадцать.

— Пятнадцать. И больше ни одной. Иначе я лучше заплачу детской кровью, а у нас с Мишей группа третья отрицательная, редкая, между прочим, может, вас заинтересует как донорский материал.

Я блефовала. Конечно, я не собиралась отдавать кровь сына. Но Пафнутий об этом не знал. Он вздохнул так тяжело, что его ходули снова скрипнули, и кивнул.

— Пятнадцать. И вы ещё должны найти поручителя из местных. Это условие контракта. Без поручителя мы не можем вас официально зарегистрировать, а без регистрации вы не имеете права находиться в Залесье дольше трёх часов. Через три часа — депортация. А депортация у нас только одна — в котёл к Бабе Яге старшей.

— А куда я депортируюсь? — уточнила я.

— В котёл, — повторил Пафнутий без тени иронии. — Яга варит из попаданок суп. Говорит, что они делают бульон наваристым.

Я сглотнула. Теперь страха во мне прибавилось. Но виду не подала.

— Хорошо. Поручитель. Кто может быть поручителем?

— Любой абориген Залесья с незапятнанной репутацией и действующей лицензией. Кикимора, водяной, леший, ведьма, домовой, упырь (если сдал экзамен на адекватность). Ворон тоже подойдёт, но только если он не состоит в группе риска по переносу бешенства.

Я огляделась. Болото, коряги, светящиеся грибы, ни души. Ну, почти ни души. Из тумана, как призраки, показались ещё две фигуры. Одна — низенькая, коренастая, в рваной телогрейке, с метлой наперевес. Вторая — длинная, худая, с лицом, похожим на высушенную грушу.

— Патруль, — пояснил Пафнутий, не оборачиваясь. — Мои подчинённые. Они проверят, что вы не скрываете запрещённые предметы.

— Какие запрещённые? — удивилась я.

— Магические артефакты, украденные души, (не дай лес) телефоны с доступом в ваш интернет. Говорят, там есть сайты, которые разрушают мировоззрение. У одного водяного после двух часов в вашем «Ютубе» поехала крыша, и он начал утверждать, что он — инопланетянин.

— В моём телефоне нет заряда, — честно сказала я. — И вообще, он мёртвый.

— Мёртвый телефон — это почти живой, — философски заметил Пафнутий. — В нём сохранилась информация. А информация в Залесье тоже облагается налогом. Но это уже к домовым, не ко мне.

Патрульные тем временем приблизились. Низенький оказался... как бы это сказать... не человеком. У него были короткие лапы, покрытые бурой шерстью, мордочка с усиками и маленькие глазки-бусинки. Метла, которую он держал, оказалась не метлой, а ружьём с длинным стволом. Второй, длинный, походил на цаплю в плаще, но с тремя рядами острых зубов.

— Стоять не двигаться, — сказал низенький писклявым голосом. — Обыск.

— А по закону вам ордер нужен? — попыталась я.

— Ордер? — Пафнутий удивлённо приподнял бровь. — Это едят? Нет, у нас всё по-простому. Раз пришли — значит, обыск.

Патрульный-зверёк бесцеремонно потрогал мой халат, заглянул в карманы, вытащил мёртвый телефон, покрутил его, понюхал и вернул.

— Ничего запрещённого, — сообщил он. — Но пахнет подозрительно. Грязью не пахнет. А должна — вы же в болоте.

— Я у себя дома вымылась, — огрызнулась я. — Перед тем, как меня сюда засосало. Мы, люди, моемся каждый день.