Айрина Лис – Контракт с нечистью: Пляска на костях бывшего (страница 1)

Айрина Лис

Контракт с нечистью: Пляска на костях бывшего

Пролог: Мусорное ведро заговорило, и это был не голод

Я сидела на кухне и смотрела, как в чашке остывает чай, который заварила сорок пять минут назад. Чай давно превратился в бледно-коричневую жижу, но донести его до губ у меня не хватало ни сил, ни желания. Миша, мой годовалый сын, наконец уснул. Не в кроватке, конечно, — в кроватку он падает только после получаса истерики и моего обещания купить ему собаку. Нет, сейчас он развалился на моём левом плече, свесив пухлую щёку на воротник халата, и ритмично дышал в ухо. Тёплый, тяжёлый, как мешок с картошкой, но при этом бесконечно родной. Правую руку я не чувствовала уже где-то час — он лежал на ней своим крошечным, но невероятно плотным тельцем, и пальцы понемногу синели. Но шевелиться было нельзя. Закон выживания молодой матери: разбудишь — пропал на следующие два часа.

На столе рядом со мной громоздилась целая архитектурная композиция из грязных тарелок, трёх пустых баночек из-под пюре, погремушки в виде крокодила и моего телефона, который тихо показывал уведомление за уведомлением. Я бросила взгляд на экран — семь пропущенных сообщений от подруги Кати и одно от мамы: «Как Мишенька? Прислала ему посылку с памперсами, завтра приедет». Я ответила смайлик и отложила телефон. Рука болела, спина затекла, в глазах двоилось, а на футболке красовалось свежее пятно от детского пюре из тыквы — и это я ещё считала удачным днём, потому что пятно было не зелёным. Зелёное пюре из брокколи я ненавидела всеми фибрами души: оно отстирывалось только через заклинания, которых я, будучи простым IT-специалистом в декрете, не знала.

Квартира наша выглядела так, будто через неё прошёл ураган «Бабушка в гостях», а потом ещё один — «Ребёнок научился ползать». Игрушки валялись на ковре, под столом, в коридоре и даже в ванне. На обоях желтели пятна — это Миша в прошлом месяце добрался до пюре и размазал его по стене с видом художника-абстракциониста. Я тогда плакала полчаса, но не потому, что обои жалко, а просто потому что устала. Декрет — это не отпуск, как думают те, у кого нет детей. Декрет — это крутой марафон без финиша, где ты и нянька, и повар, и уборщица, и психотерапевт самой себе. А ещё ты должна помнить, когда в последний раз меняла подгузник, когда ела сама, когда звонила педиатру и когда у ребёнка режется очередной зуб. Спойлер: я не помнила ничего.

Я отхлебнула холодный чай — горький, как моя жизнь. Миша во сне вздохнул и перевернулся на другой бок. Я аккуратно, как сапёр, вытащила правую руку из-под него — иголки, зажившая нога, восторг. Поставила чашку на стол и вдруг услышала звук. Тихий, монотонный, какой-то… странный.

Холодильник напевал.

Я замерла. Наш холодильник — старенький «Атлант», купленный ещё моими родителями в девяностых, вечно гудел и потрескивал. Но чтобы он напевал мелодию? Тихонько, надтреснутым баском: «Ой, мо-ро-оз, мо-роз…» Я сначала подумала, что мне показалось. Обычное переутомление, галлюцинации на фоне недосыпа. Бывало и хуже: на прошлой неделе я видела, как Мишина погремушка сама собой перелетела с кресла на диван, но списала на то, что не выспалась.

«Ой, мо-ро-оз, не морозь меня…» — холодильник продолжал, и в этом было что-то неправильное. Размеренное, почти осознанное.

Рука сама потянулась к телефону. Написать Кате: «Кажется, я схожу с ума». Но экран моргнул — на часах вечер, а зарядка… три процента. ТРИ. Я заряжала его сегодня утром, но Миша нашёл шнур и перегрыз его. Буквально. Зубами. У него сейчас шесть зубов, и он пробует мир на прочность, включая электрические кабели. Хорошо, что розетка была обесточена. Но телефон медленно умирал, и это было символично.

Я оставила попытки написать и просто уставилась на холодильник. Тот замолк. На кухне воцарилась тишина — даже уличный шум куда-то пропал, будто кто-то выключил звук на пульте. Миша пошевелился, шмыгнул носом и затих. Я выдохнула и решила, что всё, пора ложиться спать. Вставать, конечно, при этом не хотелось совершенно, но диван был всего в нескольких шагах.

А потом заговорило мусорное ведро.

Оно стояло под мойкой, пластиковое, с откидной крышкой, полное грязных пелёнок, огрызков яблока и кофейной гущи. И из него доносился голос. Нет, не «буль-буль» и не скрип. Человеческий голос. Рявкнул так, что я подскочила на месте и чуть не сбросила Мишу на пол.

— Принимайте платежи! Налог на бытие! Открывайте, я сказал!

Я подумала, что это сосед снизу ломится в дверь. У нас там живёт дед Израиль, который вечно жалуется на топот Мишиных ножек. Но голос был не его — басовитый, с хрипотцой, как у диктора с радио «Шансон». И доносился он из-под мойки.

Крышка мусорного ведра приподнялась, и оттуда, перемазанный кофейной гущей и обрывками газеты, вылез… дядька. Маленький — сантиметров тридцать ростом, бородатый, в кафтане из мешковины, на голове колпак, расшитый какими-то рунами. В одной руке он держал длинную берестяную грамоту, в другой — сломанную вилку, которую я вчера выбросила, потому что Миша погнул зубья.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Телефон показал 2% заряда и насмешливо пискнул.

Дядька вылез полностью, отряхнулся, оставив на полу линолеума влажный след, и уставился на меня чёрными бусинками глаз.

— Ну, чего встала? — спросил он. — Принимай гостя. Или не обучена? Кузьма я, домовой. Третьего разряда. По квитанции номер семь-восемь-три-пять-два — налог на присутствие души в жилом помещении. Просрочка — два дня. Пени капают.

Он ткнул берестяной грамотой мне в колено, потому что выше не доставал.

Я молчала. Миша во сне причмокнул. Холодильник снова тихонько запел: «Не морозь меня, мо-ло-до-го…»

— Это розыгрыш? — спросила я наконец. Голос прозвучал хрипло — сказалась бессонница. — Катя, ты там? Выходи, я знаю, что это ты. У тебя был ключ.

Катя — моя подруга, она иногда любила подшучивать. Как-то раз она спряталась в шкафу и выпрыгнула оттуда с криком «Видеоблогеры атакуют!». Тогда я уронила кастрюлю с борщом и неделю отмывала пол. Но Катя сейчас в командировке в Питере, я точно помнила — она прислала фото Эрмитажа и подпись: «Хоть бы раз котиков увидеть».

— Какая Катя? — домовой обиженно нахохлился. — Я Кузьма, служащий при Лесном Департаменте Бытия. У тебя задолженность, гражданка Соболева. Твоя душа зарегистрирована в этой квартире, а присутствие её в теле — не оплачено. Так не пойдёт.

Я медленно перевела взгляд на холодильник. Тот замолк. Потом на мусорное ведро. Потом на Мишу — он спал, беззаботный, пуская слюни на мой халат.

И тут меня прорвало. Я засмеялась. Нет, не так — я захохотала. Истерично, взахлёб, так, что плечи затряслись и Миша недовольно завозился. Слёзы потекли по щекам — то ли от смеха, то ли от нервного срыва. Всё! Декрет добрался до моего рассудка. Теперь мне мерещатся бородатые гномы из мусорного ведра, которые требуют налог на душу. Следом, наверное, приедет налоговая с понятыми и описью имущества: полторы кастрюли, два носка и погремушка.

— Ты чего ржёшь? — Кузьма нахмурился. — Не положено. Я официальное лицо.

— Официальное… — я вытерла слёзы свободной рукой (Миша продолжал висеть на второй, не просыпаясь). — Лицо. Из мусорки. Слушай, Кузьма, а тебя не смущает, что ты — плод моего больного воображения? Или у меня галлюцинация?

— Нет у тебя галлюцинации, — отрезал домовой. — Есть неоплаченная квитанция. Если сейчас не заплатишь, придётся изымать.

— Что изымать? Подгузники?

— Душу, — серьёзно ответил Кузьма. — Частично. Долю твоего присутствия здесь. Не переживай, не всю. Процентов двадцать. Будешь себя чувствовать вечно уставшей, забывчивой, безрадостной. А, погоди, у тебя это уже есть.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Так ты уже частично изъята? По документам не значится.

Я перестала смеяться. Потому что шутка про усталость попала в точку. Я действительно чувствовала себя выжатой, пустой, забывчивой — и это до появления гнома. Может, он прав? Может, я уже месяц как живу без части души, а виноват налог на бытие?

В моей голове как IT-специалиста щёлкнул переключатель. Если этот глюк — не глюк, а реальность, то надо искать баги. В любой системе есть сбои.

— Кузьма, — сказала я максимально спокойно, — а платить чем? Рублями? Долларами? Криптой?

— Эх, городские, — он вздохнул. — Ничего не знаете. Платить надо эмоциями. Смехом, страхом, радостью. Или материальными ценностями с душой. Например, любимой кружкой. Или смартфоном, если он долго был в руках.

Я невольно сжала телефон. 1% заряда. Скоро он выключится. Но отдавать его — это как отдать часть себя. Там все Мишины фото, заметки с режимом дня, переписка с Катей. Я не могла.

— А более дешёвый вариант? — спросила я.

— Можешь полотенцем, — равнодушно сказал Кузьма. — Вафельным. Которым ты часто вытираешь лицо. Оно пропитано твоими слезами и усталостью. Годится как частичная оплата.

Я посмотрела на кухонную вешалку. Там висело серое вафельное полотенце — моё любимое, потому что оно мягкое и большое. Я брала его с собой в роддом, им же вытирала слёзы, когда Коля, мой муж, ушёл «за молоком» и не вернулся. Полотенце помнило всё. Но отдать его гному из мусорного ведра?

— Забирай, — внезапно сказала я. — Но только сначала объясни, что за налог такой? Кто его установил? Почему я ничего не знаю?