Айрина Лис – Контракт на тот свет — Филиал номер два (страница 6)

— Кот, который говорит, — констатировала Соня без удивления. — В Раскалённых Скрепках это не самая странная вещь. У нас тут счёты разговаривают, калькуляторы поют по ночам, а один дух-бухгалтер играет на счетах «Лунную сонату». Говорит, это помогает сводить баланс.

— И помогает? — спросила я.

— Нет, но звучит красиво.

Пиццу принесли через десять минут. Сыр тянулся, плесень щипала язык, а чернослив добавлял ту самую странную сладость, которая почему-то напомнила мне детство. Я ела и слушала, как Соня рассказывает о районе.

— Здесь все что-то потеряли, — говорила она, опираясь на стойку. — Кто память, кто сны, кто способность чувствовать. Приходят сюда пустыми, надеются найти замену. А находят только барахолку, где торгуют чужими потерями. Это как... — она задумалась, подбирая слова, — как помойка для души. Выбрасываешь то, что не нужно, но и забрать ничего не можешь, потому что всё чужое.

— А ты? — спросила я, откусывая новый кусок. — Ты что-то потеряла?

Соня посмотрела на свои руки. На них были тонкие шрамы — не порезы, а какие-то странные линии, будто кто-то рисовал на коже и стёр, но следы остались.

— Я теряю себя, — сказала она тихо. — Каждую ночь. У меня лунатизм. Только в Раскалённых Скрепках это означает не просто хождение во сне. Я вхожу в чужие сны. Физически. Буквально. Просыпаюсь в чьей-то голове, в чьём-то кошмаре, и не могу выбраться, пока сон не закончится.

— И как ты с этим живёшь?

— Привыкла, — она пожала плечами, но в глазах мелькнуло что-то тёмное, похожее на страх. — Но иногда боюсь, что однажды зайду в чей-то сон и не смогу найти выход. Останусь там навсегда. Стану частью чужого кошмара. А моё тело здесь будет лежать и дышать, но внутри будет пусто.

— И ты хотела бы это застраховать? — спросила я, отставляя пиццу.

Соня удивлённо подняла брови.

— Ты серьёзно?

— А почему нет? Страхование от потери себя в чужих снах — это в пределах моей компетенции. Нестандартно, но возможно. Нужно только составить договор, прописать страховые случаи и сумму покрытия.

Она засмеялась, но уже не так весело — скорее удивлённо.

— Ты странная, Катя. Обычно, когда я рассказываю про свои сны, люди либо пугаются, либо не верят. А ты сразу про страховку.

— Это моя работа. — Я вытерла руки салфеткой и достала из сумки чистый бланк. — Если хочешь, можем обсудить детали прямо сейчас. Но предупреждаю: страхование сновидений — штука дорогая. Сны — это самый хрупкий актив. Их легко потерять и почти невозможно вернуть.

Соня задумалась. Она смотрела на бланк в моих руках, на перо, на Морта, который уже доедал свою пиццу и теперь умывался с видом кота, который знает о жизни всё и даже чуть больше.

— А можно подумать? — спросила она наконец. — Это не спонтанное решение. Я не хочу подписывать что-то сгоряча.

— Конечно, — я убрала бланк обратно. — Думай. Мой филиал — на улице Фактурного Несоответствия, дом три, табличка «Контракт на тот свет». Приходи, когда решишься.

— Странное название для страховой, — заметила Соня.

— Странный район для страховой, — парировала я. — Думаю, мы друг друга стоим.

Мы ещё немного поговорили о том, о сём. Соня рассказала, что работает в пиццерии уже три года, но на самом деле это просто прикрытие — её настоящая страсть, это сны. Она изучает их, коллекционирует, даже пытается рисовать, но рисунки получаются мутными, потому что сны нельзя перенести на бумагу — они умирают при свете дня.

— Иногда я думаю, — сказала она, глядя в окно на мигающие калькуляторы, — что сны — это единственное настоящее, что у нас есть. Потому что в реальности мы все притворяемся. А во сне — настоящие. Даже если снится кошмар.

— Ты философ, — заметила я.

— Нет, просто лунатик. Философы спят спокойно. А я — никогда.

Мы распрощались уже за полночь. Я оставила щедрые чаевые (два червя, последние) и вышла на улицу. Ночь в Раскалённых Скрепках была... другой. Не такой, как днём. Калькуляторы мигали ярче, духи-бухгалтеры исчезли — видимо, у них тоже был режим сна, — а вместо них по улицам бродили какие-то тени. Бесформенные, скользящие, они не касались земли, издавали странный звук, похожий на шуршание страниц.

— Ночные сборщики, — прошептал Морт, прижимаясь к моей ноге. — О них говорил тот бухгалтер.

— Что они собирают?

— Воспоминания. Сны. Эмоции. Всё, что плохо лежит.

Я замерла. Одна из теней приближалась к нам — медленно, но неотвратимо, как налоговая проверка. Я видела, как она скользит по мостовой, оставляя за собой мокрый след, похожий на чернила. В воздухе запахло... горечью. И любовью. Те самые запахи, о которых говорил Морт.

— Катя, — кот вцепился когтями в мою штанину. — Нам лучше уйти.

— Подожди.

Тень остановилась в трёх метрах от нас. Я не видела лица — у неё не было лица, только очертания человека, размытые, как акварель под дождём. Но я чувствовала, что она смотрит. И изучает. И оценивает — какие мои воспоминания можно забрать, а какие не стоят усилий.

— Ты не из этих мест, — сказала тень голосом, который звучал как шелест старых квитанций. — От тебя пахнет договорами. И... светом. Странно для обитательницы ада.

— Я страховщик, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — И я ничего не боюсь.

— Зря. — Тень сделала шаг вперёд. — Страх — это тоже воспоминание. Очень ценное. Особенно когда он смешан с надеждой.

— Не подходи, — предупредил Морт, его шерсть встала дыбом. — Она не продаёт свои воспоминания. И не отдаёт просто так.

— Я не беру. Я только собираю. — Тень вытянула руку — или то, что должно было быть рукой, — и я увидела в ней... ножницы. Огромные, старые, с лезвиями, на которых поблёскивали капли чего-то тёмного. — Кое-что уже готово к сбору. Не сопротивляйтесь. Это не больно. Вы просто забудете, что я была здесь. Забудете эту улицу, этот разговор, этот страх. И вам станет легче.

— Нет, — сказала я.

Тень замерла.

— Нет? — переспросила она с удивлением. — Ты отказываешься от дара? От возможности забыть то, что мучает?

— Я не знаю, что меня мучает, — ответила я, хотя внутри всё дрожало. — Но я не хочу забывать. Даже боль. Даже страх. Потому что это — моё. И ты не имеешь права это забирать.

Тень молчала так долго, что я уже подумала — она ушла. Но потом она произнесла:

— Ты странная, страховщица. Такие, как ты, обычно первые покупатели. Приходят к нам сами, просят забрать самые тяжёлые воспоминания. О предательстве, о смерти, о любви, которая не сложилась. А ты говоришь «нет». Почему?

— Потому что я знаю цену, — я посмотрела прямо в туманное пятно, где должно быть лицо. — Я страхую нематериальное. И я знаю, что воспоминания — это единственное, что остаётся у человека, когда у него ничего нет. Их нельзя красть. Их нельзя продавать. Их можно только хранить. Или отдавать добровольно. Но не так.

— Добровольно? — Тень, кажется, усмехнулась — звук был похож на скрип несмазанных петель. — Ты наивна. Люди не отдают добровольно то, что им дорого. Они держатся за свою боль как за соломинку. Они считают, что страдать — значит помнить. А помнить — значит любить. Но это не так. Можно любить и без боли. Можно помнить и не плакать по ночам.

— Возможно, — согласилась я. — Но это не вам решать. Не вам вырезать чужие воспоминания, как куски из газеты.

— А кому? — Тень подняла ножницы. — Богам? Они заняты. Ангелам? У них другие заботы. Демонам? Им плевать. Никому нет дела до чужой боли, страховщица. Никому, кроме нас.

— Кроме вас? — переспросила я. — Вы помогаете?

— Мы исцеляем. Забираем боль. Делаем людей легче. Пустыми, но легкими. — Тень сделала ещё шаг. — И ты будешь благодарна. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. Когда устанешь помнить. Когда боль станет невыносимой. Ты придёшь к нам сама и попросишь: «Заберите. Я больше не могу».

— Не приду, — сказала я твёрдо.

— Придёшь. — Тень растворилась в воздухе, оставив после себя только запах горечи и шёпот: — Все приходят. Рано или поздно.

Я стояла посреди улицы, глядя на пустое место, где только что была тень. Морт дрожал у моих ног — не от холода, от страха. Я наклонилась и взяла его на руки.

— Ты как? — спросил он.

— Я в порядке. — Голос дрожал, но я старалась этого не показывать. — А ты?

— Я кот. Со мной всё всегда в порядке. — Он ткнулся носом мне в подбородок. — Но ты... ты была смелой. Глупой, но смелой.

— Спасибо.

— Это был не комплимент.

— А я воспринимаю как комплимент.

Мы пошли домой. Ноги подкашивались, но я заставляла себя двигаться — шаг за шагом, мимо потухших калькуляторов (они гасли на рассвете, чтобы перезарядиться), мимо спящих духов-бухгалтеров (они спали стоя, прислонившись к стенам, и их счёты-руки тихо пощёлкивали во сне), мимо домов с табличками «ЧУЖАЯ СОБСТВЕННОСТЬ», которые теперь казались мне не просто надписями, а предупреждениями.

В филиале я зажгла свечу — ту самую, которую купила в первый день, когда только въехала. Она горела неровно, отбрасывая тени на стены, и я смотрела на эти тени и думала: вдруг одна из них — не тень? Вдруг это один из тех Ночных сборщиков, который затаился и ждёт, когда я засну?

— Ложись спать, Катя, — сказал Морт, запрыгивая на стол. — Я покараулю.

— Ты уверен?

— Я кот. Я сплю и одновременно не сплю. Это наша суперспособность.