Айрина Лис – Контракт на тот свет — Филиал номер два (страница 3)

— Знаете, госпожа Катерина, — сказал он тихо, — а вы похожи на неё. Так же смотрите на мир. Как будто всё можно исправить. Как будто боль — это не навсегда.

— Потому что это правда, — ответила я. — Боль — не навсегда. Память — вот что навсегда. Если вы её правильно храните.

Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком — щелчком замка, который решил, что сегодня уже никого не впустит. Я осталась сидеть за столом, глядя на пустой стул напротив, и чувствовала, как внутри меня что-то медленно закипает. Не гнев. Не страх. Любопытство. Профессиональное, опасное, почти неприличное любопытство.

— Азазель, — прошептал Морт, спрыгивая с подоконника. В два прыжка он оказался на моём столе и уставился на меня жёлтыми глазами. — Ты понимаешь, кто это был?

— Падший ангел. Один из первых.

— Не просто падший. Он был из ближнего круга. Тех, кто видел Свет до того, как он потух. И он пришёл к тебе, маленькая страховщица из Раскалённых Скрепок, чтобы забыть ангела. Тебе не кажется, что от этого дела… попахивает?

— Попахивает? — я взяла бланк с начатым договором и перечитала первые строчки. — Морт, от этого дела воняет за версту. И не просто воняет — это смердит. Как от старого трупа, который забыли вынести из подвала. Азазель потерял свою любовь, и его воспоминания исчезают быстрее, чем должны. Кто-то их крадёт. Я готова поставить свой диплом, что это не просто естественное забывание.

— И что ты собираешься делать?

— То же, что и всегда. — Я аккуратно сложила бланк и убрала его в ящик стола. — Расследовать. Найти. Вернуть. Застраховать. Взять деньги. Повторить.

Морт фыркнул.

— Ты слишком оптимистична для того, кто только что взялся за дело падшего ангела, у которого воруют воспоминания о любви.

— А ты слишком пессимистичен для кота, который живёт в аду и жрёт корм «Премиум для нежити». — Я погладила его по голове, и он, несмотря на всё своё ворчание, прижался к моей руке. — Всё будет хорошо. В смысле — будет плохо, больно, страшно и непонятно. Но в конце будет хорошо. Обещаю.

— Ты не можешь такое обещать.

— Могу. — Я встала из-за стола и подошла к окну. За стеклом мерцали светящиеся калькуляторы, бродили духи уволенных бухгалтеров, и где-то там, в темноте района Раскалённые Скрепки, брела домой фигура в длинном плаще и золотой маске. — Потому что я — Катя, и это моя работа.

Я смотрела, как фигура исчезает за поворотом, и думала о том, что сказал мне наставник на первом курсе Академии Страхования Нематериального: «Самое опасное в нашей работе — не демоны, не договоры с подвохом и даже не клиенты, которые пытаются тебя съесть. Самое опасное — это когда ты начинаешь верить, что можешь спасти всех. Потому что спасти нельзя. Можно только помочь. А иногда — просто быть рядом, когда человек падает».

Я не знала, смогу ли помочь Азазелю. Я не знала, кто ворует его воспоминания и зачем. Я не знала, закончится ли эта история хэппи-эндом или очередной квитанцией на бесконечную боль. Но я знала одно: я обещала. А обещания, данные в аду, имеют свойство сбываться. Не всегда так, как хочется. Но всегда — так, как должно.

За стеной ожившие счёты защёлкали особенно громко, будто отсчитывали время до завтрашней встречи. Я закрыла окно, задернула шторы (дырявые, с вышитыми на них табличками «Не подглядывать» — прошлый арендатор, видимо, был параноиком) и оглядела свою приёмную. Стол, стул, кресло Морта, вешалка, на которой висел чей-то забытый зонт (говорили, что если его открыть в помещении, то вызвал дух забывчивости — очень полезно для страховщика, но я пока не решалась проверить). Всё как обычно. Всё как всегда.

— Морт, — позвала я. — Ты говорил, нашёл пиццерию?

— «Четыре сыра с плесенью из Склепа номер восемь», — подтвердил кот, вылизывая лапу. — Идём?

— Идём. — Я взяла сумку, накинула пальто (здесь, в Раскалённых Скрепках, даже летом было холодно — потому что лета не было принципиально) и направилась к выходу. — Только сначала зайдём в лавку. Нужны свечи. И бумага. И…

— И что?

— И большой блокнот для записей. Думаю, завтра он мне очень пригодится.

Мы вышли на улицу Скрепки. Калькуляторы на шестах мигали своим зелёным, призрачным светом, духи-бухгалтеры провожали нас унылыми взглядами — они всегда так смотрели на живых, как будто те должны им денег, а не наоборот. Где-то вдалеке раздался вой — то ли собачий, то ли квитанционный, то ли просто ветер завывал в переулках, которых в Раскалённых Скрепках было больше, чем здравого смысла.

— Катя, — сказал Морт, идя рядом со мной. Коты в аду не гуляют сами по себе — они гуляют в компании, потому что даже нежить понимает, что в одиночку опасно.

— М?

— Ты правда думаешь, что сможешь ему помочь?

Я остановилась. Посмотрела наверх — на две луны, которые висели над Раскалёнными Скрепками, как два забытых кем-то жёлтых глаза. В зените они не сошлись — до схождения было ещё несколько дней, — но уже начали подбираться ближе, и от этого света становилось больше, а теней — меньше.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но я попробую. И если у меня не получится — я по крайней мере не буду потом жалеть, что даже не пыталась.

— Глупо, — констатировал Морт. — Глупо и по-человечески.

— Спасибо. Я тоже тебя люблю.

Он фыркнул, но пошёл быстрее, и я пошла за ним — маленькая страховщица из Раскалённых Скрепок, которая взялась за дело падшего ангела, потому что кто-то должен был это сделать. Потому что если не я, то кто? Потому что в этом мире — в аду, в раю, на земле и во всех щелях между ними — есть только одно правило: когда кто-то просит о помощи, нельзя отворачиваться. Даже если этот кто-то — демон в золотой маске, который хочет забыть ангела. Даже если эта помощь будет стоить тебе слишком дорого. Даже если в конце не будет награды, кроме пустого бланка и подписи, которая уже через минуту станет просто кляксой.

Я шла по улице Фактурного Несоответствия, смотрела на светящиеся калькуляторы, слушала, как за спиной щёлкают счёты, и думала о том, что́ я скажу Азазелю завтра. О том, как оформлю договор. О том, как найду вора его воспоминаний. О том, что́ будет, если я не успею.

— Морт, — позвала я снова.

— М?

— А в той пиццерии есть доставка на дом?

— Есть. Но она стоит три червя. А если мы сами придём — бесплатно.

— Тогда идём быстрее. Завтра будет долгий день.

— Все твои дни долгие, — заметил кот, но ускорился. — Ты работаешь как проклятая. В прямом смысле.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

Мы свернули за угол, и огни пиццерии «Склеп восьмой» засияли впереди — тёплые, жёлтые, почти уютные. Я вдруг подумала: а ведь когда-то, в другой жизни, я тоже могла бы сидеть в уютном кафе, есть обычную пиццу с обычным сыром и не знать, что такое страховка воспоминаний, кража снов и падшие ангелы в золотых масках. Но тогда я не была бы собой. А быть собой — это единственное, что я умею по-настоящему хорошо.

Даже если это «быть собой» означает сидеть в приёмной посреди Раскалённых Скрепок, слушать ожившие счёты и готовиться к встрече с клиентом, который хочет забыть свою любовь.

— Катя, — Морт тронул мою ногу лапой. — Ты застыла. Сыр остынет.

— Иду.

Я сделала шаг. Потом второй. Потом третий. Завтра начнётся новая история. А сегодня — сегодня я просто хочу есть пиццу с плесенью, слушать кота и не думать о том, что золотая маска господина Никто скрывает лицо, которое, возможно, видело Свет. Тот самый, которого уже нет. Тот, который, говорят, может согреть даже мёртвую душу.

Я толкнула дверь пиццерии, и колокольчик над входом звякнул — тоненько, жалобно, как звенит последняя надежда в мире, где надежда не страхуется.

— Два «Четыре сыра», — сказала я девушке за стойкой. — И один с ананасами. Для кота.

— С ананасами? — удивилась она. — У нас нет ананасов.

— Тогда с нектаринами. Или с чем там у вас есть.

Она пожала плечами и ушла на кухню. Морт сел рядом со мной и принялся умываться — так, будто весь мир принадлежал ему, а мы все были просто статистами в его великом кошачьем спектакле.

— Ты думаешь о нём, — сказал он между вылизываниями.

— Думаю.

— Не надо. Думать — твоя работа. Но не сейчас. Сейчас — пицца.

— Легко тебе говорить. Ты — кот.

— Именно. А коты умнее людей. Мы едим, спим и не думаем о падших ангелах с разбитым сердцем. Потому что от мыслей ничего не меняется. А от пиццы — меняется. По крайней мере, уровень сахара в крови.

Я не стала спорить. Потому что он был прав — как всегда, когда дело касалось выживания, кошачьей мудрости и того, как не сойти с ума в аду, где каждый второй клиент — это ходячая трагедия с золотой маской на лице.

Пиццу принесли через десять минут. Я смотрела на расплавленный сыр, на плесень (которая, к моему удивлению, была вполне съедобной), на тонкие ломтики нектаринов, разложенные по краям, и думала: «А ведь это и есть моя жизнь. Вот она — на тарелке. Горячая, странная, с налётом безумия. И я не хочу другой».

— Приятного аппетита, — сказала девушка за стойкой.

— Спасибо, — ответила я. — И вам тоже.

Она улыбнулась — той улыбкой, которая бывает у людей, которые давно привыкли к тому, что в Раскалённых Скрепках едят пиццу в два часа ночи, сидя на пластиковых стульях и слушая, как за окном воют квитанции.

Морт начал есть — аккуратно, по-кошачьи, но с таким аппетитом, будто не ел тысячу лет. Я тоже взяла кусок и откусила. Сыр тянулся, плесень щипала язык, а нектарины добавляли эту дурацкую сладость, которая почему-то напомнила мне маму. И дачу. И то лето, когда я ещё не знала, что такое ад, страхование и коты, которые умеют разговаривать.