Айрина Лис – Контракт на тот свет — Филиал номер два (страница 2)

— Тогда я пойду к другому страховщику. Но мне сказали, что вы — лучшая. — Он чуть наклонил голову, и маска блеснула в свете лампы. — Вы уже работали с чувствами. Вы знаете, как это опасно. И вы не врёте клиентам. Это дорогого стоит. В аду, где ложь — это валюта, честность — самая большая роскошь.

Я откинулась на спинку стула. Стул подозрительно заскрипел, но выдержал. Я смотрела на мужчину, на его золотую маску, на его безупречные руки, сложенные на коленях, и думала: «Кто ты, чёрт возьми, такой, и почему твоя боль пахнет так, будто кто-то сжёг библиотеку с единственным экземпляром самой важной книги?»

— Назовите себя, — попросила я, беря перо снова. — Для договора.

— Можете называть меня господин Никто. — В его голосе мелькнуло что-то похожее на улыбку. Горькую, как полынь. — Я давно уже никто. Почти никто. И я хочу стать никем окончательно. Забыть — значит, перестать существовать для себя. Это ведь так работает, правда?

Я промолчала. Потому что он был прав — и это была самая страшная правда, которую я знала о своей работе. Когда человек забывает — он теряет часть себя. Когда он забывает самое важное — он становится пустым местом. Очертаниями человека. Формой без содержания.

— Расскажите подробнее, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что именно вы хотите застраховать? И от каких рисков?

— Я хочу забыть её. — Господин Никто чуть подался вперёд, и я почувствовала тот самый запах, о котором говорил Морт: горечь и любовь, смешанные в такой пропорции, что от этого тошнило и хотелось плакать одновременно. — Но я боюсь, что если забуду, то потеряю что-то ещё. Себя. Своё имя. Своё прошлое. Она была не просто любовью. Она была… смыслом. Понимаете?

— Понимаю, — сказала я, хотя на самом деле не была уверена. Я никогда не любила так, чтобы терять себя. Я любила маму — она умерла, когда мне было двенадцать, и я помнила её лицо с каждой морщинкой, но это не убило меня. Я любила Барсика — кота, который был до Морта, — он сдох от старости, и я плакала три дня, но потом вытерла слёзы и пошла дальше. Я никогда не любила так, чтобы горечь перебивала любовь. Наверное, это хорошо. А может быть — просто повезло.

— Она была ангелом, — продолжил господин Никто, и в его голосе появилась та интонация, которая бывает у людей, когда они рассказывают о чём-то настолько личном, что каждое слово причиняет боль. — Я — демон. По крайней мере, был им. Сейчас я не знаю, кто я. После того как её… забрали… я перестал быть демоном. Я стал просто пустотой, которая помнит.

Он замолчал. Морт в углу свернулся клубком, но я видела, что он не спит — кончик хвоста подрагивал в такт каким-то его кошачьим мыслям. За стеной ожившие счёты щёлкали особенно навязчиво, будто тоже хотели посчитать горе господина Никто и выдать ему чек на бесконечность.

— Кто её забрал? — спросила я тихо.

— Неважно. — Он покачал головой. — Те, кто выше нас. Те, кто решают, кому любить, а кому — страдать. Они сказали, что ангел и демон не могут быть вместе. Что это нарушает баланс. Что моя любовь к ней — это преступление против миропорядка. Поэтому её забрали. А меня оставили. С памятью. С любовью. С болью. Это было наказание — не смерть, а вечная память о том, чего никогда не вернуть.

Я медленно выдохнула. В приёмной стало тихо — даже счёты затихли, будто тоже слушали. Господин Никто сидел неподвижно, его золотая маска отражала свет лампы, и мне казалось, что под ней — не лицо, а сплошная рана. Открытая, кровоточащая, незаживающая.

— Страхование чувств, — сказала я наконец, откладывая перо, — это рискованная штука. Я не могу просто взять и застраховать вашу душу от любви. Любовь — это не пожар. Её нельзя предсказать. Её нельзя предотвратить. Её можно только пережить. Или забыть. Но забыть насильно — это… это как ампутировать руку, потому что в неё впился шип.

— Я знаю, — ответил он. — Я готов к последствиям.

— Нет, — я покачала головой. — Не готовы. Никто не готов к последствиям, когда речь идёт о чувствах. Я могу заключить с вами договор. Я могу оформить страховку на случай утраты воспоминаний — это в моей компетенции. Но вы должны понимать: если ваши воспоминания исчезнут не естественным путём, а по какой-то другой причине… Я не смогу их вернуть. А я подозреваю, что с вашими воспоминаниями происходит что-то ещё, кроме естественного выгорания.

Господин Никто замер. Даже его руки, сложенные на коленях, перестали быть идеально неподвижными — я заметила, как дрогнули кончики пальцев.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, — я подалась вперёд, — что ваши воспоминания о ней пахнут не горечью и любовью. Они пахнут чем-то ещё. Чем-то чужим. Как будто кто-то уже копался в них. Вы замечали, что некоторые детали стираются быстрее, чем должны? Что вы забываете не потому, что время лечит, а потому что кто-то вырезает куски вашей памяти, как ножницами?

Он молчал так долго, что я уже подумала — не ответит. Морт на подоконнике зевнул, показав розовый язык, и снова свернулся клубком. За окном калькулятор на шесте замигал с удвоенной частотой — кого-то из местных духов-бухгалтеров угораздило наступить на ожившую квитанцию, и та взвизгнула тоненьким голоском, требуя немедленной оплаты.

— Да, — сказал наконец господин Никто. — Я замечал. Я думал, это я схожу с ума. Что боль так велика, что мой собственный разум защищается, вычёркивая куски прошлого. Но вы говорите… вы говорите, что это кто-то чужой?

— Я говорю, — я взяла чистый бланк и начала быстро писать, — что я возьмусь за ваше дело. Но с одним условием.

— С каким?

— Вы должны позволить мне провести расследование. Не просто оформить полис и получить комиссию. Я хочу понять, почему ваши воспоминания исчезают. И если выяснится, что их кто-то крадёт… я обещаю, я их верну.

— А если не выяснится?

— Тогда я оформлю вам страховку на случай естественного забывания. Но предупреждаю: такие полисы недёшевы. Память — это самый ценный актив, который у вас есть. Страховать её — всё равно что страховать солнце от заката.

Господин Никто чуть наклонил голову — жест, который я уже начала узнавать.

— Вы странная страховщица, — сказал он. — Обычно они только берут деньги и выдают бумажки. А вы хотите лезть в мои воспоминания. В мою боль. В моё прошлое.

— Обычные страховщики не работают в аду, — ответила я, не отрываясь от бланка. — И не страхуют чувства. И не сидят в Раскалённых Скрепках по ночам, слушая, как щёлкают счёты. Я — не обычная. И вы — не обычный клиент. Поэтому давайте сразу договоримся: если что-то пойдёт не так, виноваты будете вы. А если пойдёт так — тоже вы. Это не моя гордыня, это условие моей работы. Я не богиня. Я не могу обещать счастливый финал. Я могу только обещать, что сделаю всё возможное.

Господин Никто долго смотрел на меня — сквозь прорези золотой маски, сквозь тусклый свет лампы, сквозь время, которое, казалось, замерло в этой маленькой приёмной посреди района духов-бухгалтеров. А потом он выдохнул — так, будто из него вынули самое тяжёлое, что там было.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.

Я кивнула и продолжила писать. Перо скрипело по бумаге, оставляя за собой строчки, которые через минуту станут договором — юридически обязывающим документом, который в аду имеет больше силы, чем клятва кровью. Потому что клятву можно нарушить. А договор, подписанный чернилами из слез сожалений и скреплённый печатью Филиала номер два — никогда.

— Ваше полное имя, — спросила я, не поднимая глаз. — Для реестра.

— Я же сказал: господин Никто.

— Этого недостаточно. — Я оторвалась от бумаги. — Мне нужно настоящее имя. То, которое вам дали при рождении. То, которое вы носите, даже когда никто не смотрит. Без него договор недействителен.

Он молчал. Я ждала. За стеной счёты снова защёлкали — быстро-быстро, будто кто-то пересчитывал чужие грехи и никак не мог сойтись на итоговой сумме.

— Азазель, — произнёс он наконец. — Меня зовут Азазель.

Я записала. Имя легло на бумагу ровными буквами, без дрожи, хотя рука чуть не подвела — Азазель. Один из падших. Один из тех, кто когда-то был рядом с Самим. Один из тех, чьё имя лучше не произносить вслух в тёмных переулках адовых городов. И он сидит сейчас передо мной — в золотой маске, с выжженной душой и просьбой забыть ангела.

— Хорошо, господин Азазель, — сказала я, возвращаясь к договору. — Я подготовлю проект полиса. Приходите завтра в это же время, мы обсудим детали.

— Я не могу ждать, — ответил он. — Каждый день, каждую минуту я помню. Я больше не могу помнить.

— А я не могу оформить страховку за пять минут, — я отложила перо. — Это вам не покупка хлеба в лавке у бабы Зины. Это договор с юридической силой. Если я сделаю ошибку, вы потеряете не только память, но и право на её возвращение. А если ошибка будет в мою сторону — я потеряю лицензию. И тогда ни вы, ни я, никто не выиграет.

— У вас есть до завтра, — согласился он после долгой паузы. — Но если завтра вы скажете «нет»…

— Я не скажу «нет», — перебила я. — Я сказала «да». Я просто хочу сделать это правильно.

Господин Никто — Азазель — поднялся. Его плащ шевельнулся, будто под ним было что-то ещё, что-то живое и тревожное. Он кивнул мне — коротко, сухо, как кивают люди, которые привыкли командовать, а не просить, — и направился к выходу. У двери он остановился и обернулся.