Айрина Лис – Контракт на тот свет — Филиал номер два (страница 1)

Айрина Лис

Контракт на тот свет — Филиал номер два

Пролог. «Клиент с золотой маской»

Приёмная филиала номер два пахла пылью, старыми квитанциями и чем-то неуловимо сладким — то ли ванилью, то ли разлитым чернильным приворотом, который Распутин по ошибке притащил из «Всё для некромантии» на прошлой неделе. Я сидела за столом, который достался мне вместе с арендой этого странного помещения в зоне «Раскалённые Скрепки», и перебирала стопку пустых бланков. Семь штук. Семь дурацких бланков, и ни одного заполненного. Второй день работы, а клиентов — ноль целых ноль десятых.

— Морт, — позвала я, не поднимая головы. — Ты уверен, что вывеска висит правильно?

Кот, развалившийся на подоконнике в позе, которая в любом другом мире сошла бы за трупную, приоткрыл один глаз. Янтарный, с вертикальным зрачком, он смотрел на меня с тем непередаваемым выражением, которое я прозвала «ты-меня-разбудила-и-теперь-я-буду-мстить-через-шесть-часов-когда-ты-ляжешь-спать».

— Вывеска висит криво, — сообщил он с интонацией, исключающей любые возражения. — Я специально её поправил, чтобы она висела криво. Это привлекает внимание. Никто не доверяет страховой компании с идеально ровной вывеской.

— Это в каком таком уставе написано?

— В уставе выживания в Раскалённых Скрепках, глава четвёртая, параграф «Как не быть съеденным клиентом за первый месяц». Ты его не читала, потому что я его только что придумал.

Я вздохнула. С Мортом невозможно спорить, когда он в режиме «мудрый наставник, переходящий в саркастичного подонка» — это у него, кажется, заводская настройка. Мы работали вместе уже достаточно долго, чтобы я перестала удивляться его способности превращать любую фразу в оскорбление с налётом заботы.

Я встала из-за стола и подошла к окну. За мутным стеклом (кто-то из прошлых арендаторов, видимо, решил, что мытьё окон — это слишком по-человечески) простиралась улица Фактурного Несоответствия — главная артерия Раскалённых Скрепок. Местные называли её просто «Скрепка», без кавычек, с уважением и лёгким ужасом.

Район оказался именно таким, как мне описывали: странным, неуютным и почему-то очень… бухгалтерским. Вместо фонарей здесь светились калькуляторы на высоких шестах — древние модели с зелёными дисплеями, которые мерцали неровным светом, будто у них кончались батарейки. Дома — низкие, приземистые, с обязательными табличками «ЧУЖАЯ СОБСТВЕННОСТЬ» на каждом углу — жались друг к другу, как штатные сотрудники на совещании по сокращению штатов. По тротуарам бродили духи уволенных бухгалтеров и аудиторов-неудачников — серые, прозрачные фигуры с вечно озабоченными лицами, которые что-то бормотали про дебет с кредитом и жаловались на погоду.

— Как ты вообще нашёл это место? — спросила я у Морта, возвращаясь на своё место. Стул скрипнул так, будто у него были личные претензии к моему весу.

— Реклама, — коротко ответил кот. — В «Ведомостях Тьмы» был купон. Со скидкой для молодых специалистов. Ты же хотела расширяться.

— Я хотела расширяться в сторону «Пламенных Болот», там хоть клиентов много. А здесь…

— А здесь аренда в два раза дешевле, и никто не требует страховку от возгорания. Ты знаешь, сколько стоит страховка от возгорания в «Пламенных Болотах»? Там каждый третий клиент — это ходячий костёр с претензиями.

Я не нашлась, что ответить. Морт был прав — как всегда, когда дело касалось денег, выживания и того, какое молоко лучше наливать в его миску. Дешёвый район, пусть и странный, пусть и с духами-бухгалтерами, пусть и с калькуляторами вместо фонарей — это всё равно лучше, чем второй филиал в центре Тьмы, где аренда стоила бы моей левой руки (искусственной, но всё же).

Тишину приёмной нарушало только мерное пощёлкивание — это ожившие счёты за стеной вели очередной ритуал пересчёта. Местные домовые, только в Раскалённых Скрепках они выглядели как древние абаки с костяшками, которые сами собой перещёлкивались, когда никто не смотрит. Первую неделю я от этого звука просыпалась по ночам, теперь — привыкла. В аду ко всему привыкаешь. Даже к тому, что твоя подушка иногда начинает разговаривать голосом бывшего клиента, забывшего оплатить полис.

— Который час? — спросила я, потягиваясь. Спина хрустнула с такой отчётливостью, что Морт насторожил уши.

— Девять вечера. По местному времени — время ужина для хищных квитанций и время, когда порядочные нежити уже не ходят в страховые компании.

— Значит, сегодня никто не придёт?

— Значит, сегодня ты можешь закрыться пораньше и впервые за две недели поесть горячего. Я нашёл пиццерию, которая делает «Четыре сыра с плесенью из Склепа номер восемь». Говорят, очень достойно.

Я уже открыла рот, чтобы согласиться — живот предательски заурчал, напоминая, что последний раз я ела вчера утром, когда Распутин притащил какую-то странную похлёбку из «Столовой для потерянных душ», — но тут в дверь постучали.

Не так, как стучат живые. И не так, как стучат мёртвые. Это был стук человека, который не уверен, что его услышат, но очень надеется на обратное. Три коротких удара, пауза, ещё два. Будто кто-то учил его стучаться в детстве, а он забыл все уроки, но на всякий случай повторяет самое важное.

Морт мгновенно сел. Хвост трубой, уши вперёд, глаза — два янтарных блюдца.

— Клиент, — сказал он шёпотом, который звучал так, будто мы замышляем заговор. — Живой. Или почти.

— С чего ты взял, что почти?

— От него пахнет любовью. И горечью. Как от перегоревшего чайника.

Я не стала спрашивать, как кот учуял запах любви через закрытую дверь — Морт был существом необъяснимым в принципе, и его обонятельные способности занимали в списке его странностей где-то между «умением открывать любую банку с кормом» и «способностью появляться из ниоткуда ровно в тот момент, когда ты говоришь про него гадость».

— Войдите, — сказала я, натягивая на лицо профессиональную улыбку. Ту самую, которой учил меня наставник на первых курсах: «Улыбайся так, будто ты знаешь, что клиент умрёт через минуту, но тебе правда, очень правда жаль, что ты не можешь это застраховать».

Дверь открылась.

На пороге стоял мужчина. Высокий, худой, в длинном чёрном плаще, который, кажется, помнил ещё моду начала прошлого века. Но не это привлекло моё внимание. Его лицо скрывала золотая маска — гладкая, без единого узора, с прорезями только для глаз. И эти глаза… Я не могла точно определить их цвет в тусклом свете светящихся калькуляторов за окном, но они смотрели с такой тоской, что у меня защемило под ложечкой.

— Госпожа Катерина? — спросил он голосом, который звучал, как скрип старой двери. — Мне сказали, вы страхуете нематериальное.

Я кивнула, жестом приглашая его внутрь. Морт спрыгнул с подоконника и грациозной походкой — за которую я его терпеть не могла, потому что сама так никогда не научусь ходить — направился к своему любимому креслу в углу. Место свидетеля. Или судьи. Смотря какое у него было настроение.

— Присаживайтесь, — я указала на стул напротив своего стола. — Чай? Кофе? Что-нибудь покрепче? У нас есть отвар из чернильных орешков с примесью забвения. Очень бодрит.

— Нет, спасибо. — Господин в маске сел, и стул под ним жалобно скрипнул, будто тоже решил выразить сочувствие. — Я не пью. Память и так слишком хорошая. А от ваших снадобий она станет ещё лучше. Я пришёл не за этим.

Я взяла чистый бланк и обмакнула перо в чернильницу. Перо было старым, ещё с первого филиала, из того времени, когда моя жизнь была проще, а клиенты — менее странными. Сейчас я сидела в районе духов-бухгалтеров, напротив мужчины в золотой маске, который говорил о своей памяти как о проклятии, и понимала: жизнь определённо не стала проще. Она стала интереснее. Но не проще.

— Итак, — я положила перо на бумагу, но писать пока не начала. — Вы хотите застраховать что-то нематериальное. Уточните, пожалуйста.

— Душу, — сказал он так просто, будто заказал бутерброд. — Я хочу застраховать свою душу от любви.

Перо выпало из моих пальцев и оставило на бланке жирную кляксу. Морт закашлялся — в том смысле, в каком коты обычно кашляют, когда хотят что-то сказать, но не знают, как начать. Я подняла перо, вытерла кляксу рукавом (всё равно блузка была уже испачкана чернилами — Распутин вчера опрокинул склянку «Эссенции подписи» и утверждал, что это я виновата, потому что поставила склянку слишком близко к краю стола, хотя на самом деле он просто неуклюжий идиот).

— Простите, — я прочистила горло. — Вы сказали «душу от любви»? Я правильно поняла?

— Совершенно верно. — Он сложил руки на коленях. Пальцы у него были длинные, с идеальными ногтями, без единого колечка — так выглядят руки человека, который никогда не работал физически, но много и тяжело… любил. Или страдал. Или и то, и другое. — Я хочу забыть. Навсегда. Стереть из памяти всё, что связано с ней. Её лицо. Её голос. Запах её волос. Тот вечер на мосту, когда она сказала, что ангелы не могут любить демонов, но она всё равно попробует. Всё. До последнего мгновения.

— А если я откажусь? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. Сквозь прорези маски. Там была пустота. Не буквально, конечно, — зрачки, радужки, всё на месте, — но такая глубокая, выжженная болью пустота, что мне на секунду стало страшно. Как будто я заглянула в колодец, на дне которого кто-то плачет уже тысячу лет, и никто не спускался туда с ведром.