Айрина Лис – Контракт на тот свет: Адский аудит (страница 9)

— Во сколько он прибудет? — спросила я, не оборачиваясь.

— Эраст Фомич? — Морт наконец открыл глаза. — В девять. У него строгий график. Сначала — проверка скрепок в отделе кадров. Потом — инвентаризация жалоб. Потом — завтрак (он ест один раз в день, ровно в полдень, и только сухие сухари, потому что «живая пища размягчает ум»). И потом — ты.

— Звучит как медицинский диагноз.

— Так и есть. Диагноз «бюрократическая одержимость» в последней стадии.

Я повернулась к нему. Морт сидел в кресле, сложив руки на груди, и выглядел так, будто его только что вынули из гроба — в хорошем смысле, если такой вообще бывает. То есть свежий, но с намёком на разложение.

— Ты не боишься его? — спросила я.

— Я боюсь только одного, — ответил Морт. — Что когда-нибудь закончатся чернила. Эраст Фомич — это просто мумия. Мумии боятся только те, у кого есть что скрывать.

— У меня нет ничего.

— Тогда тебе нечего бояться.

Логично. Но от этого не легче.

Я налила себе кофе (он сегодня был не просто крепкий, а агрессивный — ложка не просто встала вертикально, а попыталась выпрыгнуть из кружки и убежать), села за стол и начала перебирать документы. Тридцать настоящих подписей. Одна подделка. Тридцать одна улика, которая могла меня спасти — или уничтожить, если Эраст Фомич решит, что я подделала и настоящие.

— Ты уверен, что мумия честный? — спросила я, глядя на стопку.

— В Аду честность — это не достоинство, — ответил Морт. — Это психическое отклонение. И Эраст Фомич — самый честный из всех, кого я знаю. Он не берёт взяток, не идёт на сговор, не подписывает документы, не глядя. Если он скажет, что ты виновата — значит, ты виновата. Если скажет, что не виновата — никто не сможет тебя тронуть.

— Даже Нергал?

— Даже Люцифер.

Я присвистнула. Это было серьёзно.

В восемь тридцать в дверь постучали. Я вздрогнула — нервы, видимо, всё-таки были, даже у мёртвых. Но это оказался не Эраст Фомич, а Распутин.

Он влетел в кабинет с криком: «Я выучил!» — и начал плясать вокруг стола. Сегодня он был в новом сюртуке (наверное, одолжил у дяди Кости) и с двумя крюками, которые он держал как скрипку и смычок.

— Что на этот раз? — спросила я, отодвигая кофе подальше от пляшущего Григория.

— Букву «Ж»! — торжественно объявил он и показал на стене нечто, напоминающее жука с тремя ногами. — А ещё слово «жалоба»! Я теперь умею читать «жалоба»!

— Поздравляю, — сказала я. — Это очень полезное слово в нашей работе.

— Ага! — Распутин остановился, вытер пот с лица (пот был чёрным — то ли от чернил, то ли от сажи) и вдруг посерьёзнел. — Катерина, я тут нашёл кое-что.

— Что?

Он начал шарить по карманам — их сегодня было пятнадцать, и в каждом что-то звенело, скрипело или издавало странные звуки. Наконец он извлёк измятую, прожжённую по краям бумажку и протянул мне.

— Это один из тех бланков, которые ты дала мне тренироваться. Я вчера на нём букву «Ж» искал, а нашёл… ну, смотри сама.

Я взяла бумажку. Это был старый формуляр жалобы — из тех, что лежали в архиве ещё до моего прихода. Края обгорели, текст местами стёрся, но кое-что можно было разобрать. Я поднесла его к свету.

— Здесь какой-то шифр, — сказала я, присмотревшись. — Между строк. Видишь? Буквы написаны невидимыми чернилами, но они проявились от жара — наверное, когда ты грел бланк у печки?

— Я грел? — Распутин удивился. — А, да! Я грел, потому что буква «Ж» не хотела проявляться, а когда я поднёс к свечке — она появилась. Вместе с этими… циферками.

Я вчиталась. Между строк действительно было что-то — не буквы, а символы. Похоже на код. И внизу стояла подпись: «Пётр Семёнович, бывший начальник отдела жалоб».

— Кто такой Пётр Семёнович? — спросила я Морта.

Морт подошёл, взял бланк, посмотрел. Его лицо стало ещё бледнее — если это вообще возможно.

— Пётр Семёнович — это тот самый сотрудник, которого… съели бутерброды, — сказал он. — Три года назад. Дело было закрыто как несчастный случай на производстве. Но ходили слухи, что он оставил зашифрованное послание.

— Какое послание?

— Никто не знает. Все, кто пытался его расшифровать, либо сходили с ума, либо начинали говорить стихами. Ксандра, кстати, одно время тоже пыталась — и после этого у неё появилась депрессия, которую ты сегодня страховала.

Я посмотрела на бланк. Символы плясали перед глазами, но я не могла разобрать ни одного слова. Может быть, это был не русский? Или древний язык? Или просто бред умирающего?

— Оставь это у меня, — сказала я Распутину. — Я посмотрю позже.

— А что там? — спросил он с детским любопытством.

— Пока не знаю. Но если Пётр Семёнович что-то спрятал, это может быть важно.

— Для суда? — Распутин нахмурился. — Морт сказал, ты сегодня в суд идёшь. Что тебя судить будут. Я пойду с тобой, Катерина! Я крюки возьму!

— В суд с крюками не пускают, — сказал Морт. — Там металлоискатели на магической основе.

— А я их в носках пронесу!

— У тебя носки дырявые.

— А я их заштопаю!

— Заштопанные носки — это улика. Вас завернут как террориста.

Распутин обиженно замолчал. Но я видела, что он не отступится — просто придумает другой план.

— Григорий, — сказала я мягко. — Ты нужен мне здесь. Смотри за кабинетом. Если кто-то придёт — запиши имя. И не пугай клиентов крюками. Особенно если это будет мумия.

— Мумия? — Распутин оживился. — Это как та, в Египте?

— Хуже, — сказал Морт. — Эта мумия умеет считать.

Распутин перекрестился (непонятно, каким боком, но жест был впечатляющий) и вылетел из кабинета, бормоча: «Мумия, ёлки-палки, надо крюки наточить…»

Ровно в девять часов по адскому времени (двадцать семь оборотов жернова, если верить часам на стене, которые сегодня почему-то отставали) в дверь постучали. Стук был твёрдым, ритмичным — три удара, пауза, ещё три. Будто кто-то отбивал морзянку.

— Войдите, — сказала я, выпрямившись и сложив руки на столе.

Дверь открылась.

На пороге стоял человек. То есть не человек — мумия. Но я ожидала увидеть что-то вроде египетских экспонатов: бинты, сухие конечности, запах нафталина. Вместо этого в кабинет вошёл… старый чиновник. Очень старый. Лет этак на сто пятьдесят, но хорошо сохранившийся.

Эраст Фомич был невысокого роста, худой, с острыми скулами и седыми волосами, зачёсанными назад. Он носил пенсне на золотой цепочке, чёрный сюртук, накрахмаленную манишку и галстук-бабочку. В руке он держал портфель из крокодиловой кожи — но крокодил, судя по всему, был дохлый ещё при жизни фараонов. А в другой руке — калькулятор. Не простой, а механический, с круглыми кнопками и рычажком, который издавал звук, похожий на стрекот кузнечика.

— Екатерина Н.? — спросил он голосом, который скрипел, как несмазанная дверь в старом доме.

— Да, — ответила я, стараясь не показывать, что трясусь. — А вы, полагаю, Эраст Фомич?

— К вашим услугам, — он слегка поклонился (поклон получился угловатым, будто у него не сгибалась спина). — Инквизитор Межмирового Арбитражного Суда. Уполномочен провести расследование по делу № 404/2024.

Он вошёл в кабинет, огляделся. Его глаза — тёмные, глубоко посаженные, с жёлтыми белками — пробежались по стенам, по столу, по стульям, по окну. Остановились на мне.

— У вас беспорядок, — сказал он.

— У меня порядок, — возразила я. — Творческий.

— Творческий порядок — это оксюморон. Порядок не может быть творческим. Он может быть либо порядком, либо беспорядком. У вас беспорядок.

Он подошёл к столу, поставил портфель на пол, а калькулятор положил рядом с моей стопкой документов. Потом достал из кармана сюртука белую перчатку, надел её и провёл пальцем по столешнице.

— Пыль, — констатировал он. — Эпидермис умерших клеток. Хотя в вашем случае, учитывая, что вы мёртвы, это может быть эпидермис ваших собственных отвалившихся частиц.

— Я не отваливаюсь, — сказала я. — Я хорошо держусь.

— Проверим, — он снял перчатку, положил её обратно в карман и сел на стул для посетителей.