Айрина Лис – Контракт на тот свет: Адский аудит (страница 6)

— Это много тем, — заметила я.

— Это всё, о чём я могу писать, — поправила Ксандра. — Но я не могу писать. Потому что… — она сделала паузу, подбирая слова, — потому что если я напишу ещё одну оду скрепке, я завою себе собственный костёр.

— Понимаю, — кивнула я. — Выгорание.

— Не выгорание, — Ксандра обиженно поджала губы. — Кризис жанра. Я хочу писать о чём-то высоком. О любви, о вечности, о смысле существования. Но в Аду всё это не страхуется, а значит, не имеет ценности.

— Ксандра, — вмешался Морт из угла. — Смысл существования в Аду — это работа. Всё остальное — поэтическая вольность.

— Вот именно! — Ксандра вскочила (стул заскрипел — кажется, дух налогового инспектора начал привыкать к постоянным посетителям и уже не так истерил). — Вы все здесь превратили жизнь в формуляр. Даже депрессию я вынуждена страховать, потому что иначе она не считается настоящей!

— Ты хочешь застраховать депрессию? — уточнила я.

— Нет, — Ксандра снова села, обмахиваясь свитком. — Я хочу застраховать своё право писать плохие стихи. Потому что если я не буду писать плохие стихи, я никогда не напишу хороших. А хорошие стихи в Аду не нужны. Нужны только оды скрепкам и бланкам.

Я отложила перо. Посмотрела на Ксандру. В её глазах (серых, глубоких, как колодцы, в которые когда-то упала надежда) читалась настоящая тоска. Не та, которую она изображала для клиентов (у неё была профессиональная тоска, от которой у грешников сводило зубы), а настоящая, личная, поэтическая.

— Ксандра, — сказала я мягко. — Страхование права на плохие стихи — это нестандартный продукт. Но мы можем попробовать оформить творческий кредит.

— Кредит?

— Да. Ты пишешь сто плохих стихов. Мы их страхуем от критики, от неудач и от твоей же самокритики. Если из этих ста стихов хотя бы десять окажутся приемлемыми — ты возвращаешь страховку с процентами в виде одного хорошего стиха. Если нет — ты платишь штраф.

— Штраф чем?

— Стихами, которые мы сможем использовать для запугивания должников.

Ксандра задумалась. Её палец, бледный и длинный, как свеча, барабанил по столу.

— Это похоже на сделку с демоном, — сказала она.

— Мы в Аду, — напомнила я. — Других сделок не бывает.

— И сколько червей стоит этот… творческий кредит?

Я назвала сумму. Ксандра вздохнула, достала из кармана платья мешочек (поменьше, чем у Валеры, но увесистый), отсчитала червей и выложила их на стол. Червей было ровно столько, сколько нужно — снова точность. Я начала подозревать, что в Аду все умеют считать, кроме Распутина.

— Есть одно условие, — добавила я, заполняя формуляр. — Ты должна прочитать мне один из своих плохих стихов. Прямо сейчас. Для отчёта.

Ксандра замялась.

— Он очень плохой.

— Тем лучше. Страховка покроет.

Она вздохнула, развернула свиток (в этот раз другой) и начала читать:

«Скрепка, скрепка, ты — изгиб металла,

Ты держишь лист, но не держишь мечту,

Твой холод…»

— Стоп, — прервала я. — Это не плохой стих. Это хороший стих про скрепку.

— Это плохой, — упрямо сказала Ксандра. — Потому что я написала его за три минуты. Хорошие стихи пишутся три дня. Или триста лет.

— В Аду все пишут быстро, — заметил Морт. — Потому что времени много, а чернил — мало.

— Ты не понимаешь, — отмахнулась Ксандра. — Ладно. Попробую другой.

Она свернула свиток, достала третий.

«О, кофе в Аду, ты чёрен, как душа грешника,

Ты горяч, как сковорода в день зарплаты…»

— Хуже, — признала я. — Но не безнадёжно.

— Это ещё цветочки, — сказала Ксандра и достала четвёртый свиток.

На этот раз она читала с выражением, которое я не смогла описать иначе как «похоронное веселье»:

«Мой стул скрипит, как голодный червь,

Мой стол в пятнах — как совесть начальника,

А я сижу и пишу про любовь,

Которой нет, потому что она не страхуется…»

— Это уже лучше, — кивнула я. — В этом есть что-то настоящее.

— Правда? — Ксандра удивилась. — Мне казалось, это полная ерунда.

— В Аду ерунда — это валюта, — сказал Морт. — Главное, чтобы ерунда была искренней.

Ксандра убрала свитки, взяла подписанный формуляр и положила его в карман платья. Червей на столе уже не было — Морт незаметно убрал их в специальный контейнер (с дырочками для воздуха, чтобы не задохнулись).

— Спасибо, Катя, — тихо сказала Ксандра. — Ты даёшь мне надежду.

— Надежду не страхуем, — улыбнулась я. — Но дарить — можно.

Она вышла, оставив за собой лёгкий запах пергамента, чернил и ещё чего-то неуловимого — то ли роз, то ли тлена. Я откинулась в кресле.

— Ещё один странный клиент, — сказала я.

— Все клиенты странные, — ответил Морт. — Нормальные люди не страхуют свои депрессии. Нормальные люди просто депрессуют и умирают. А здесь все уже мертвы, так что депрессия — это единственное, что осталось.

Я не стала спорить. Потому что в глубине души я чувствовала то же самое: Ад — это место, где эмоции становятся товаром. Страх, тоска, надежда, даже любовь — всё это можно застраховать, купить, продать или обменять на червей. И только те, кто отказываются от этой игры, остаются настоящими. Как Ксандра. Как дядя Костя. Как Морт.

Как я, надеюсь.

В двенадцать пятнадцать, когда я уже собиралась сделать перерыв и пойти к дяде Косте за шаурмой (несмотря на бунт бутербродов, лаваш с мясом без них тоже был съедобен), в дверь постучали.

Стук был странный — не как обычно, не костяшками, а мягкий, будто кто-то водил по дереву тканью. Я подняла голову. Морт тоже насторожился — его плечи снова подались вперёд.

— Войдите, — сказала я.

Дверь открылась, и в кабинет вплыл... призрак.

Не такой, как вчерашний посыльный. Этот был больше, плотнее, почти материальный. Он был одет в форму почтальона — но не адского, а какого-то старомодного, с медными пуговицами и фуражкой с гербом, на котором я разглядела весы и молнию. Призрак парил в воздухе, его ноги не касались пола, а лицо было размытым, как старая фотография.

— Екатерина Н.? — спросил он голосом, похожим на шум моря в раковине.

— Да, — ответила я, стараясь не показывать волнения.

— Вам повестка.

Он протянул мне конверт. Красный. Такой же, как вчера? Нет, другой — этот был ярче, с золотой печатью в виде черепа с короной. И пахло от него не серой, а чем-то сладковато-горьким — то ли миндалём, то ли цианидом. Я взяла конверт. Бумага была не горячей, а ледяной — такой холодной, что пальцы онемели.

— От кого? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Межмировой Арбитражный Суд, — ответил призрак. — Дело № 404/2024. Истец — Нергал, ответчик — Екатерина Н. Дата заседания — завтра, 10:00 по адскому времени. Место — Зал Судебных Заседаний, этаж -7, комната 13. Явка обязательна.

— Завтра? — переспросила я. — Но вчерашнее письмо уже…

— Вчерашнее письмо было уведомлением, — перебил призрак. — Это повестка. Разница в том, что уведомление можно проигнорировать. Повестку — нет. Неявка влечёт автоматическую депортацию в Пустоту без права обжалования.