Айрина Лис – Контракт на тот свет: Адский аудит (страница 5)

— Зови, — кивнула я, расправляя блузку и делая вид, что я — профессионал.

Морт вышел. Вернулся через минуту, сопровождаемый... глыбой.

Валера был зомби не в том смысле, что гниющий и с отвисшей челюстью. Он был зомби в том смысле, что выглядел как культурист, которому вместо протеина вкололи полведра формалина. Огромный, под два метра, с квадратной челюстью, покрытой синеватой кожей, и с глазами, которые смотрели в разные стороны независимо друг от друга. Один глаз — на меня, другой — на потолок, где болталась муха-демон (обычное дело). Одет он был в рабочий комбинезон с надписью «Могильщик 3-го разряда» на спине, и правая рука у него была... как бы это сказать... не родная. Искусственная. Металлическая, с гидравликой, с шестерёнками и парой лишних пальцев.

— Здравствуйте, — сказал Валера голосом, похожим на скрежет бетономешалки. — Я по страховке.

— Проходите, садитесь, — пригласила я, кивнув на стул для посетителей.

Валера сел. Стул жалобно скрипнул — видимо, дух налогового инспектора внутри решил, что его сейчас раздавят, и начал истерично пахнуть шашлыком.

— Рассказывайте, — сказала я, открывая чистый формуляр. — Что хотите застраховать?

— Левую руку, — ответил Валера и поднял свою левую конечность.

Я присмотрелась. Левая рука у Валеры была... человеческой. Ну, то есть зомби-человеческой — сероватой, с синяками, с парой швов в районе локтя, но выглядела вполне надёжно. Пальцы шевелились, ногти на месте.

— А что не так с левой рукой? — спросила я.

— Она чужая, — вздохнул Валера. — Моя отвалилась в девяносто втором, когда я копал могилу для одного демона. Демон разозлился, что могила слишком мелкая, и откусил. С тех пор пользуюсь донорской.

Я моргнула.

— Донорской? От кого?

— Да одного парня, — Валера пожал плечами (это выглядело впечатляюще — вся его туша колыхнулась). — Он умер от скуки, а руки у него были хорошие, крепкие. Я её пришил, она прижилась. Но последнее время она ведёт себя странно.

— Странно — это как?

— Ну, — Валера почесал затылок здоровой правой рукой (металлической, с гидравликой), — она меня слушается не всегда. То тарелку не держит, то вместо «схватить лопату» начинает показывать средний палец прохожим. А вчера она вообще написала записку. Левой рукой. На стене. Карандашом.

Я посмотрела на Морта. Морт смотрел на Валеру.

— Что было в записке? — спросила я осторожно.

— «Отпусти меня», — прочитал Валера по памяти. — Буква в букву. Подпись — «Андрей, 1974 г.р.».

— То есть ваша левая рука — это рука умершего по имени Андрей, который не хочет быть частью вашего тела?

— Похоже на то, — Валера обречённо кивнул. — Я даже пытался с ней договориться. Говорил: «Андрей, ну ты же работаешь, нормально же? Лопату держишь, гроб открываешь, клиентов отгоняешь». А она в ответ — кулак показывает. И всё.

Я потёрла лоб. Лёгкое жжение вернулось — не мигрень, а скорее осознание, что моя работа будет состоять из таких вот сюрпризов.

— Валера, — сказала я, — у нас нет стандартного полиса для «отторжения донорской конечности по этическим соображениям бывшего владельца». Но мы можем оформить индивидуальное страхование с условием магической фиксации духа.

— Духа? — не понял Валера.

— Дух Андрея всё ещё частично в руке, — объяснил Морт из угла. — Он не упокоился, потому что его конечность продолжала функционировать. Это редкое явление, но не уникальное. Нужно провести обряд экзорцизма для рук, но он дорогой и требует лицензии.

— А страховка покроет? — с надеждой спросил Валера.

— Если мы включим пункт о «магической трансформации конечности», то да, — сказала я, уже вписывая в формуляр. — Но учтите: после экзорцизма рука может потерять чувствительность или начать жить своей жизнью в прямом смысле — отделиться и убежать.

— Убежать? — Валера округлил глаза (оба, хотя один всё ещё смотрел в потолок).

— В Аду бывало, — невозмутимо сказал Морт. — Одна левая рука из третьего круга сбежала от владельца, устроилась на почту сортировать письма и работает до сих пор. Получает зарплату червями.

Валера задумался. Его металлическая правая рука заскрежетала — кажется, он машинально сжимал кулак.

— А можно просто застраховать её на случай, если она меня убьёт? — предложил он.

— Убьёт? — переспросила я.

— Ну, задушит во сне. Или воткнёт вилку в розетку. Она же не моя. У неё своя воля.

Я переглянулась с Мортом. Таких заявок у меня ещё не было — страхование от собственной конечности. Но в Аду, видимо, всё возможно.

— Давай так, — сказала я, дописывая пункты. — Мы оформим комплексную страховку: а) от самопроизвольного отделения конечности; б) от нанесения вреда владельцу (включая удушение, укалывание острыми предметами и попытки отравить бытовой химией); в) от порчи имущества (например, если рука сама что-то сломает или подпишет). Экзорцизм не включаем, потому что это медицина, а медицина — это другая страховка.

— Другая? — Валера выглядел озадаченным. — У нас, у мёртвых, есть медицина?

— Есть, — ответил Морт. — Только она называется «некропатология». Страхуют от повторной смерти. Дорого, но эффективно.

Валера почесал затылок снова — на этот раз левой рукой. Та послушно поднялась, почесала и опустилась. Я заметила, как напряглись его плечи — видимо, он боялся, что рука сейчас выкинет что-то неожиданное. Но она вела себя смирно. Пока что.

— Хорошо, — согласился Валера. — Давайте вашу страховку. Сколько червей?

Я назвала сумму. Валера тяжело вздохнул (вздох получился как дуновение из пещеры — с запахом плесени и старых костей), достал из кармана комбинезона мешочек, отсчитал червей и выложил их на стол. Червей оказалось ровно столько, сколько нужно. Я удивилась точности — обычно клиенты или недоплачивали, или переплачивали живыми тараканами (тараканы в Аду — валюта более мелкая, но менее стабильная, они то размножаются, то вымирают от кризисов).

Я подписала формуляр. Поставила печать. Завернула червей в отдельный конверт (в Аду черви считались живыми деньгами, поэтому их нужно было кормить раз в три дня, иначе они съедали другие документы). Протянула Валере его экземпляр.

— Вот. При наступлении страхового случая звоните. Только, пожалуйста, если рука начнёт вас душить — сначала позвоните, а потом уже отбивайтесь. У нас есть пункт о своевременном уведомлении.

— А если она убьёт меня до того, как я позвоню? — спросил Валера.

— Вы уже мертвы, — напомнила я. — Убить мертвого можно, только отправив в Пустоту. Ваша рука на это не способна. Максимум — вырубит вас на пару часов.

— Утешили, — буркнул Валера, но страховку взял.

Он поднялся, крякнул (стул под ним издал финальный вопль — видимо, дух налогового инспектора решил, что сегодня он выжил чудом), и направился к двери.

— Валера, — окликнула я его. — А вы не знаете, где дядя Костя? У него там… ну, бутерброды.

— Ожили, знаю, — кивнул Валера. — Я вчера видел, как один бутерброд с сыром убегал от ножа. Кричал: «Не подходи, я имею право на адвоката!» Дядя Костя за ним бегал с салфеткой. Говорит, что проведёт собрание профсоюза сегодня после обеда.

— Профсоюз бутербродов, — повторил Морт, когда Валера закрыл за собой дверь. — Я думал, я видел всё.

— Ты видел всё, кроме нас, — ответила я, записывая в журнал учёта: «Валера, зомби-могильщик. Страховка левой конечности от отторжения и убийства. 500 червей».

Морт подошёл к окну, посмотрел на серо-оранжевую муть.

— Сегодня будет тяжелый день, — сказал он.

— Почему?

— Чувствую.

— Ты всегда чувствуешь тяжелые дни. Это называется «паранойя».

— В Аду паранойя — это не диагноз, а профессиональная квалификация.

Я не стала спорить. Потому что Морт был прав почти всегда, и это бесило.

В одиннадцать часов пришла Ксандра.

Я узнала её по шагам — тихим, шаркающим, будто она тащила за собой невидимые вериги. На самом деле она тащила свиток пергамента. Не один — штук пять, перевязанных чёрной лентой. Выглядела она как всегда — бледная, с синяками под глазами (от бессонницы, потому что поэты в Аду не спят, они пишут или плачут), в длинном сером платье, которое, кажется, было модным ещё при жизни, но при жизни она была так давно, что мода успела вернуться дважды.

— Катя, — тихо сказала Ксандра, садясь на стул. — У меня депрессия.

— Ты вчера уже была с депрессией, — напомнила я.

— Вчера — прошлый век, — отмахнулась она. — Сегодня — новая. Вчерашняя была про музу. А сегодняшняя — про стихи. Точнее, про их отсутствие.

— Поясни.

Ксандра развернула один свиток — это был список, написанный мелким, изящным почерком.

— Вот здесь я перечислила все темы, на которые я не могу писать. Их тридцать семь. Включая: «скрепки», «аромат свежезаваренного кофе в аду», «очереди за справками», «печати и их психология», «стулья, которые помнят грешников», «бутерброды с правом на свободу слова».