Айрина Лис – Контракт на тот свет: Адский аудит (страница 3)

— А какая разница? — удивился он. — Главное, чтобы смысл был.

— Смысл в том, — вмешался Морт, — что при ошибке в трёх и более буквах договор может быть признан недействительным. Правило 17.4 Адского бюрократического кодекса.

— А кто проверять будет? — нахмурился Распутин.

— Я, — сказал Морт. — Я всегда проверяю.

— А ты кто такой, чтобы проверять? — не сдавался Распутин.

— Тот, кто помнит, как выглядит подпись Люцифера под уставом Гильдии. Собственноручная. С кляксой.

— Врёшь.

— Спорим на твои крюки?

Распутин замолчал. Крюки он любил больше, чем грамоту — потому что крюками можно было запугивать клиентов, а грамотой — нет. Пока что.

Я вздохнула, сложила бумажку и убрала в ящик. С Распутиным бесполезно спорить — он либо устроит скандал, либо достанет из кармана что-нибудь невообразимое (в прошлый раз это был живой сверчок в спичечном коробке, который пел адский романс). Поэтому я просто сказала:

— Молодец, Григорий. Буква «Е» — это важный шаг. Скоро ты сможешь читать вывески.

— Я уже умею! — гордо заявил он. — Вон там, на двери, написано «Отдел страхования». Я прочитал!

Я посмотрела на дверь. На двери было написано: «Отдел страхования межмировых рисков». Распутин прочитал только первые два слова, но и это был прогресс.

— Молодец, — повторила я. — А теперь иди к дяде Косте, возьми шаурмы. Ты заслужил.

Распутин просиял и вылетел из кабинета так же быстро, как влетел. Его шаги — тяжёлые, с металлическим звоном — затихли в коридоре. Я откинулась на спинку кресла.

— Он когда-нибудь научится читать? — спросил Морт.

— А ты когда-нибудь перестанешь быть циником? — ответила я вопросом на вопрос.

— Нет. Это моя единственная радость.

Он улыбнулся — если можно назвать улыбкой лёгкое движение губ, которое не затрагивает глаза. Я уже привыкла.

В три часа пополудни (или «в пятнадцать оборотов жернова», как говорили в Аду, но я отказывалась это запоминать) случилось то, что перевернуло мой спокойный день с ног на голову. Буквально.

Я сидела и подписывала очередной формуляр — страхование души от рассеивания для одного демона-эмигранта из четвёртого круга, — когда в дверь не постучали. В дверь поскреблись.

Я подняла голову. Морт напрягся — я заметила, как его плечи чуть подались вперёд, как у кота, который почуял мышь.

— Войдите, — сказала я, откладывая перо.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл… дядя Костя.

Дядя Костя — это легенда. В прямом смысле слова — в Аду о нём слагали баллады, хотя Ксандра клялась, что не она их писала. Он был владельцем единственной шаурмичной в Вертексе, которая работала круглосуточно, принимала оплату червями, душами и невыполненными обещаниями, и где шаурму делали по рецепту, которому было пятьсот лет. Сам дядя Костя был живым — то есть не живым, а мёртвым, но не полностью. Он умер в драке за прилавком в девяносто пятом, когда два демона не поделили последний кусок лаваша, но его душа так прикипела к шаурме, что отказывалась покидать тело. Теперь он выглядел как обычный мужчина лет пятидесяти, с лысиной, в заляпанном соусом фартуке, с вечной сигаретой в зубах (в Аду курить разрешалось всем, даже мертвецам, потому что лёгкие уже не страдают). Но главное — дядя Костя был моим другом. И когда друг входит в кабинет с таким лицом, будто его только что ошпарили кипящим маслом, — это плохой знак.

— Кость, что случилось? — спросила я, вставая.

Он тяжело опустился на стул для посетителей. Стул, как назло, заскрипел и снова запах шашлыком — видимо, дух налогового инспектора решил напомнить о себе.

— Катя, — сказал дядя Костя голосом человека, который видел слишком много. — У меня проблема. С бутербродами.

— С какими бутербродами? — не поняла я.

— С теми, которые я делаю для шаурмы, — пояснил он. — Они… ожили.

Повисла тишина. Морт, который обычно не проявлял эмоций, медленно повернул голову к дяде Косте.

— Ожили? — переспросил он. — В смысле — ожили?

— В прямом, — мрачно ответил дядя Костя. — Вчера я положил три бутерброда на поднос, чтобы они пропитались соусом. А сегодня утром смотрю — они шевелятся. Один даже сказал: «Куда ты нас положил, Костя? Здесь сыро».

Я моргнула. Потом моргнула снова.

— Бутерброды… говорят?

— Говорят, — кивнул дядя Костя. — И ругаются. У одного — матерный лексикон, будто он всю жизнь в порту работал. А второй, с колбасой, всё время жалуется, что колбаса тонко нарезана.

Я посмотрела на Морта. Морт смотрел на дядю Костю. Дядя Костя смотрел на меня.

— Это… необычно, — сказал наконец Морт. — Даже для Ада.

— Что мне делать? — спросил дядя Костя. — Я не могу их готовить, они же живые. А без них шаурма — не шаурма. Это просто лаваш с мясом. Клиенты не поймут.

Я села обратно в кресло. Начала обмахиваться формуляром — почему-то стало жарко. В Аду жарко — это не метафора, это буквально: температура здесь зависела от настроения Высшего Начальства, а сегодня оно, видимо, было в ударе, потому что воздух дрожал как над асфальтом в июле.

— Дядя Костя, — сказала я медленно, — а ты уверен, что это именно оживление, а не… ну, не знаю… порча? Может, кто-то проклял твою шаурму?

— Кому это надо? — удивился он. — Моя шаурма и так самая популярная. Конкуренты разве что… Но у конкурентов в третьем круге своя специфика — они грешников жарят, а не бутерброды.

— Тогда, — Морт подал голос, — это явление из области магического самозарождения. Пищевые продукты в Аду иногда оживают, если были приготовлены в состоянии сильной эмоции. Гнев, отчаяние, безысходность — классические катализаторы.

Дядя Костя задумался.

— Ну, — сказал он, — вчера я был в безысходности. Потому что у меня закончился майонез. А достать новый — это целая эпопея: поставщик в пятом круге, а у него аллергия на сертификаты. Я полдня бумажки собирал.

— Вот видишь, — кивнул Морт. — Безысходность плюс магический фон Вертекса. Теория подтверждается.

— Мне от этого не легче, — вздохнул дядя Костя. — Бутерброды шевелятся, матерятся и не дают себя нарезать. Что делать?

Я потерла виски. Лёгкое жжение усилилось — кажется, к мигрени добавилось что-то ещё. Может быть, совесть? Хотя у меня, вроде, была совесть — я её застраховала сразу после получения Свидетельства. На всякий случай.

— Давай так, — предложила я. — Я попробую оформить бутербродам временную юридическую личность. Чтобы они могли… ну, договариваться. А ты пока не режь их. И не жарь. Вообще никаких кулинарных процедур.

— А что я клиентам скажу? — в отчаянии спросил дядя Костя.

— Скажи, что у тебя новое меню, — вмешался Морт. — Вегетарианское. Только без мяса. И без бутербродов. И без соуса. Лаваш с воздухом.

— Клиенты меня убьют, — обречённо сказал дядя Костя.

— Они уже мёртвые, — напомнила я. — Хуже не будет.

Дядя Костя посмотрел на меня с такой благодарностью, что мне стало неловко. Он встал, пожал мне руку (липкую от соуса — он, кажется, так и не вытер её), и вышел, бормоча: «Бутерброды, блин. Дожились. Якорь мне в печень, бутерброды…»

— Это вторая сюжетная линия сегодняшнего дня? — спросил Морт, когда шаги затихли.

— Похоже на то, — вздохнула я. — Первая — рука Лены. Вторая — бутерброды. Третьей не будет?

— Оптимистка, — усмехнулся Морт. — В Аде всегда есть третья.

И он оказался прав.

Ровно в шестнадцать тридцать (или «шестнадцать с половиной оборотов», я сбилась со счёта) посыльный-призрак принёс мне конверт.

Я заметила его не сразу. Сначала я услышала — лёгкое шуршание, будто кто-то водит пальцами по стене. Потом увидела — полупрозрачную фигуру в форменной фуражке, которая парила в дверях. Посыльные-призраки в Аду были отдельной кастой — они умерли от переутомления на почте в прошлой жизни и теперь вечно носились по Преисподней с письмами, конвертами и бандеролями. Их нельзя было трогать (руки проходили насквозь), но они сами могли брать предметы — это был единственный физический контакт, на который они были способны.

— Вам послание, — прошелестел призрак голосом, похожим на шум старого вентилятора.

Он протянул мне конверт. Красный. Из той бумаги, которая пахла серой и ещё чем-то сладковатым — то ли гнилью, то ли палёным сахаром. На конверте не было обратного адреса, только моё имя: «Екатерине Н., заведующей отделом страхования межмировых рисков».

Я взяла конверт. Бумага была горячей — не тёплой, как документы, а именно горячей, будто её только что достали из печи. Я взглянула на Морта.

— Ты знаешь, от кого это?

Он покачал головой. Но я видела, как изменилось его лицо — стало ещё бледнее, ещё отстранённее. Будто он увидел призрака. Хотя призраки — это мы все здесь, но у Морта своя градация испуга.