Айрина Лис – Контракт на тот свет: Адский аудит (страница 2)

— Ладно, ладно, — прервала я зарождающийся спор. — Добавим пункт о маникюре. Но учти: если твой средний палец снова будет вести себя неприлично в присутствии сотрудников, страховка может быть аннулирована. По этическим соображениям.

Лена виновато покосилась на свои пальцы. Те успокоились и притворились мёртвыми (что, в общем-то, было правдой — мёртвыми и мертвее некуда). Она быстро сгребла их в карман — я решила не спрашивать, зачем.

Мы заполнили формуляр. Я поставила печать. Лена ушла, оставив на столе лёгкий запах формалина и горечи. Я посмотрела на Морта.

— Почему все мои клиенты — с приветом?

— Потому что нормальные мертвецы не страхуются, — ответил он. — Нормальные мертвецы уже смирились. Те, кто приходят к тебе, — это те, кто всё ещё цепляется за ту жизнь. За руки, за ногти, за вёсла, за что угодно. Они боятся потерять то, что уже потеряли. Это иррационально, но это человечно.

— Я уже не человек, — тихо сказала я.

— Ты — нет, — согласился Морт. — Но ты была им достаточно долго, чтобы помнить, как это.

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на серо-оранжевую муть. Спиной он напоминал статую — только чуть более живую. Ну, в контексте Ада — чуть менее мёртвую.

— Слушай, — сказала я, чтобы сменить тему, — а где Распутин? Он должен был прийти в девять с отчётом по новым заявкам.

— Он застрял в лифте, — ответил Морт без тени эмоций. — С библиотекарем из отдела жалоб. Говорят, Распутин пытался учить букву «Е» на дверях, а библиотекарь зашипел и заблокировал двери. Их вызволят к обеду.

— Боже, — выдохнула я. И тут же поправилась: — То есть — демоны. Тьфу. Ну вы поняли.

— Адаптируйся, — посоветовал Морт. — Здесь не божатся. Здесь чертыхаются.

Я подавила смешок. Это была старая шутка — настолько старая, что её, наверное, рассказывали ещё в те времена, когда Ад только начинали засевать грешниками. Но она всё ещё работала.

Так прошёл час. Потом второй. Я разобрала четырнадцать заявок, отклонила три (одну — от демона, который хотел застраховать свою совесть — бессмысленно, потому что у демонов совести нет, а если есть, то она не страхуется, а превращается в тяжёлые металлы при контакте с водой), приняла две — от бабушки-оборотня, которая каждую ночь превращалась в паутину, и от скелета-предпринимателя, который хотел застраховать стартовый капитал от изъятия коллекторами.

В половине двенадцатого в дверь снова постучали. На этот раз — мягче, почти робко. Я подняла голову. На пороге стояла Ксандра.

Ксандра была поэтессой. Вернее, она была поэтессой в прошлой жизни, а в этой — умерла от разрыва сердца (прямо на сцене, во время чтения собственной поэмы длиной в семьсот страниц; публика, кстати, не заметила разницы, подумала, что так и задумано). В Аду она оказалась потому, что её стихи признали оружием массового поражения — они вызывали у грешников невыносимую тоску, скуку и желание покончить с собой. Разумеется, в Преисподней это расценили как подсобный метод пыток и отправили Ксандру в отдел жалоб — составлять тексты для мучителей. Но она быстро устала от этого и перешла ко мне. Теперь она работала… ну, тоже стихи писала, но теперь это были страховые оды. «Ода бланку», «Элегия о потерянном формуляре», «Баллада о скрепке, которая спасла контракт». К ней приходили клиенты просто послушать — и в процессе слушания подписывали любые бумаги. Эффективность была потрясающая.

— Катя, — тихо сказала Ксандра, и в её голосе звучала та самая тоска, от которой у грешников сводило зубы. — У меня депрессия.

Я открыла ящик стола, достал бутылку адского абсента (не для клиентов, для себя — на всякий случай) и поставила перед ней.

— Пей.

— Я не пью, — печально ответила Ксандра. — Я пишу. Вот, послушай.

Она развернула свиток пергамента (она принципиально не пользовалась бумагой, потому что, цитирую, «у мертвых поэтов должна быть хотя бы иллюзия вечности», а пергамент, по её мнению, был вечнее), откашлялась и начала:

«О, скрепка, ты — свидетельство распада,

Ты держишь листы, но не держишь слова,

Твой металл холодит, как поцелуй Аида…»

— Стоп, — прервала я. — У нас нет Аида. Мы в Аду. Аид — это другая юрисдикция, с ними даже договор о взаимопомощи не подписан.

— Это метафора, — обиделась Ксандра.

— Это неправильная юрисдикция, — поправил Морт из угла. Он, кажется, дремал с открытыми глазами — профессиональная привычка всех вечных сотрудников. — Аид занимается только древнегреческими душами. Мы обслуживаем христианско-иудейско-исламский пул с примесью славянского язычества. Не смешивайте.

— Вы оба невыносимы, — вздохнула Ксандра и убрала пергамент. — Ладно. У меня депрессия не поэтическая, а самая настоящая. Страховая. Я хочу застраховать свою музу.

Я моргнула.

— Свою что?

— Музу, — повторила Ксандра. — Она является ко мне по ночам и нашептывает рифмы. Но в последнее время она выглядит усталой, с синяками под глазами. Я боюсь, что она перегорит. Или сбежит к другому поэту. Мне нужна страховка на случай потери музы.

Морт открыл глаза — оба, что было редкостью.

— Это первый случай в моей практике, — сказал он. — И я работаю здесь с основания седьмого круга.

— Ты не работаешь, ты просто существуешь, — парировала Ксандра.

— Существование — тоже работа, — философски заметил Морт. — Особенно в Аду.

Я потерла виски. У меня начинала болеть голова — то есть не болеть, потому что у мёртвых голова не болит, а ощущаться как лёгкое жжение в области лба, что, видимо, было адским аналогом мигрени.

— Ксандра, послушай, — сказала я медленно. — Муза — это не материальный объект. Это эфемерная сущность. Страховать эфемерные сущности сложно, потому что для оценки риска нужно провести магический аудит, а он стоит…

— Я заплачу, — перебила она. — У меня есть черви. Целый мешок. Я их копила четыреста лет.

Четыреста лет. Я иногда забывала, насколько здесь всё иначе. Для меня месяц работы в Аду — это уже было что-то колоссальное. Для Ксандры четыреста лет — так, пара сезонов.

— Хорошо, — сдалась я. — Давай попробуем. Но учти: если твоя муза сбежит к другому поэту, это не будет страховым случаем. Потому что это измена, а измены мы не страхуем — этический пункт 8.4.

— Она не изменит, — уверенно сказала Ксандра. — Она слишком ленивая.

Мы заполнили формуляр. Ксандра ушла, оставив на столе не мешок червей (это она, видимо, принесёт потом), а маленький клочок бумаги с четверостишием:

«В Аду оформить страховку просто —

Достаточно подписи, печати и слезы.

Но если ты потерял свою душу, не проси,

Потому что душу не страхуют от грозы».

Я положила бумажку в ящик. Там уже лежало штук двадцать таких же — Ксандра оставляла стихи везде. Наверное, это была её форма оплаты. Или форма бессмертия.

К обеду — то есть к моменту, когда за окном серо-оранжевая муть стала чуть гуще, и на улицах зажглись магические фонари (в Аду они работали на сожалении), — я успела принять ещё троих клиентов. Демона, который хотел застраховать рога от выпадения (отказала, потому что рога у демонов отрастают сами, это природный процесс, а природные процессы мы не страхуем, кроме беременности — но это отдельный тариф, и им никто не пользовался триста лет). Призрака-пенсионера, который хотел застраховать свою прозрачность от преждевременной материализации (приняла, но с условием, что он принесёт справку от фантомного терапевта). И ещё одну нежить — девушку, которая умерла от скуки и теперь пыталась застраховать своё время от бессмысленного течения (отказала, потому что в Аду время течёт только в одном направлении — в никуда, и это не страхуется даже магией).

В перерыве между клиентами пришёл Распутин.

Он влетел в кабинет как ураган — бородатый, косматый, в разодранном сюртуке, с крюками наперевес. Один крюк был обмотан бинтами (наверное, Лениными), второй — перевязан бантиком (откуда бантик — загадка Ада).

— Катерина! — закричал он с порога. — Я выучил! Я выучил!

— Что выучил? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Букву «Е»! — торжественно объявил Распутин и показал на стене нечто, отдалённо напоминающее заглавную «Е». Нарисовано было крюком, прямо на обоях. — А ещё я выучил, что лифт открывается кнопкой, а не ногой!

— Лифт открывается кнопкой, — устало повторил Морт. — Я тебе говорил. Три раза.

— А я думал, это уловка! — обиделся Распутин. — В моё время лифтов не было. Были лестницы. И по ним поднимались. А если кто не мог — того спускали.

— Времена меняются, — философски заметила я. — Григорий, ты отчёт принёс?

Распутин замер. Потом начал шарить по карманам — их у него было штук двенадцать, все разных размеров, и в каждом что-то гремело, скрипело или издавало странные звуки. Через минуту он извлёк измятую, прожжённую по краям бумажку и протянул мне.

— Вот. Тут новые заявки. Я записывал, как мог.

Я развернула бумажку. Там было написано:

«1. зомби с Валерой. хочет стразовать левую руку. но сказал шо у него 2 левые. проверь.

2. демон с копытом. копыто треснуло. хочет стразовать второе. сказал шо второе тоже треснет.

3. бабка с клубком. клубок сам катится. хочет стразовать от укату.

4.…»

Дальше шли каракули, которые невозможно было разобрать. Я посмотрела на Распутина.

— Ты справился с буквой «Е», но забыл, что «страховать» пишется через «х»?