Айрина Лис – Контракт на тот свет: Адский аудит (страница 1)
Айрина Лис
Контракт на тот свет: Адский аудит
Пролог. «Скрепки, сера и первая ложка дёгтя»
Знаете, что больше всего бесит в смерти? Нет, не отсутствие пульса. И не то, что кофе здесь варят такой крепкий, что ложка встаёт вертикально — хотя это, кстати, плюс. Бесит то, что никто не предупреждает: бумажная волокита — это единственное, что действительно вечно.
Вот я сижу в своём кабинете. В прямом смысле слова — в своём. С табличкой на двери, где выведено готическим шрифтом: «Отдел страхования межмировых рисков. Заведующая — Екатерина Н. (Свидетельство № 404/2024)». Табличка из настоящего воронёного металла, с заклёпками. Морт сказал, что её ковали в седьмом круге специально для меня. Я тогда спросила: «Это типа почётно?» А он ответил: «Это значит, что её можно использовать как оружие в случае нападения демонических крыс». Я до сих пор не уверена, шутил он или нет.
Но дело не в табличке. Дело в том, что мне достался свой кабинет. И это при том, что я — официально мёртвая. То есть как бы — мёртвая. Но с правом на временное пребывание в Преисподней, с правом на страховую деятельность и с правом не превращаться в горстку пепла при виде начальника отдела кадров. Последнее, скажу я вам, самое ценное.
За окном — если можно назвать окном огромное витражное стекло, за которым клубится серо-оранжевая взвесь из серы, пепла и дальних отблесков костров — за этим самым окном простирается Вертекс. Центральный район Ада. Не самый страшный, но самый бюрократический. Здесь вместо рвов с лавой — очереди в МФЦ. Здесь вместо стонов грешников — звуки офисных принтеров, заедающих на двухсотой копии. Здесь пахнет не жжёной плотью, а пережжёнными предохранителями в старых ксероксах. И я, представьте себе, привыкла.
Я даже начала находить в этом своё очарование.
Например, сегодня утром таракан-курьер (да, такие бывают — размером с таксу, в фуражке и с сумочкой через панцирь) принёс мне заказной конверт. Внутри оказалась заявка от одного предпринимателя из третьего круга — он хотел застраховать свою коллекцию вёсел (не спрашивайте, зачем в аду вёсла, я уже устала удивляться). В конце заявки было приписано дрожащей рукой: «Пожалуйста, без нотариального заверения, у меня аллергия на сургуч». Я поставила печать, сургуч не использовала, и чувствовала себя благодетельницей.
— Ты слишком добра для этого места, — сказал Морт, бесшумно появившись в дверях.
Морт — это мой… ну, не начальник. Не партнёр. Не домашнее привидение, хотя звучит заманчиво. Морт — это тот, кто меня здесь встретил, кто объяснил разницу между Свидетельством о смерти и Свидетельством о Временной смерти (разница в триста страниц мелким шрифтом, если что). Он похож на преподавателя философии, который когда-то давно бросил преподавать и ушёл в риелторский бизнес, но неудачно. Вечно в потёртом сюртуке, с бледным лицом и с таким выражением, будто он всё знает про всех и это знание его утомляет.
— Я не слишком добра, — ответила я, не отрываясь от бумаг. — Я просто хочу, чтобы клиенты возвращались. А они возвращаются, когда им не приходится отбиваться от сургучных комков.
Морт хмыкнул. Его хмыканье звучало как сухой треск старых костей — что, в общем-то, логично, потому что кости у него и вправду старые. Он прошёл в кабинет, сел на стул для посетителей (выдающийся, с позолотой, но с продавленной обивкой — в ней когда-то заживо сгорел один налоговый инспектор, и с тех пор стул издаёт лёгкий запах шашлыка в часы пик).
— Пришёл новый реестр жалоб, — сказал он, протягивая мне толстенную папку. — Семьдесят три позиции. Большинство — от демонов мелкого звена. Их не устраивает, что страховка не покрывает «урон репутации при публичном избиении грешников».
Я взяла папку. Она была тёплой. В прямом смысле — нагретой, будто её только что вынули из печи. Документы здесь вообще ведут себя странно: то нагреваются, то начинают шелестеть сами собой, то истекают чернилами, если долго не подписывать. Один договор в прошлом месяце попытался сбежать — переломил себя пополам и ускакал в вентиляцию на подписантах. Мы его так и не поймали. С тех пор я храню на столе тяжёлую печать — для острастки.
— Семьдесят три, — повторила я, открывая папку. — А ресурсов? Ресурсов у нас на двенадцать. И это если Распутин не будет отвлекаться на алфавит.
— Распутин выучил букву «Д», — невозмутимо сообщил Морт. — Вчера. Торжественно нёс её по коридору, показывал всем крюком. Один скелет-курьер испугался и уронил заказное письмо в кипящую смолу.
Я закрыла глаза.
— Напомни, зачем я согласилась его взять?
— Потому что он умеет запугивать клиентов до того, как они начинают спорить о пункте 7.3, — сказал Морт. — И потому что ты жалостливая.
— Это не жалость, это кадровая политика, — буркнула я, но мы оба знали правду.
Григорий Распутин — да, тот самый — оказался в моём отделе совершенно случайно. Или неслучайно. В Аду с этим сложно: всё здесь либо провидение, либо чей-то злой умысел, либо ошибка в переносе данных из таблицы в таблицу. Его привёл дядя Костя — владелец шаурмичной на пересечении Бульвара Сгоревших Надежд и Тупого Переулка (название не метафора, переулок действительно тупой, упирается в стену Управления по работе с жалобами). Распутин тогда сидел в углу шаурмичной, ковырял вилкой в своей порции (вилка — это крюк, порция — неизвестно что, но с чесноком), и бормотал: «Грамота, она, братцы, дело тонкое. Без неё ты и в аду никто». Дядя Костя пожалел его, привёл ко мне, и теперь Распутин числится у нас… кем? Охранником? Секретарём? Экспертом по запугиванию? Его должностная инструкция умещается на одной странице, и там в основном картинки.
Но я отвлеклась.
Сегодня у меня был первый по-настоящему свой рабочий день. Без авралов, без приёмов начальства, без того, чтобы приходилось выцарапывать формуляры из цепких рук Нергала (бывший главбух Гильдии, теперь — моя головная боль, но об этом потом). Сегодня я пришла в кабинет в восемь утра по адскому времени (оно исчисляется в «оборотах жерновов», и я всё ещё не привыкла), заварила тот самый кофе, который встаёт ложкой, и приготовилась разбирать бумаги. В одиночестве. В тишине. Без трупов в шкафу — в прямом смысле, потому что прошлую сотрудницу отдела, которая прятала тела неплательщиков, уволили за нарушение санитарных норм.
Тишина длилась ровно пятнадцать минут.
Потом в дверь постучали. Три удара. Коротких, сухих, будто костяшками пальцев — но костяшками старыми, с трещинами и налётом времени. Я вздохнула. В Аду никто не стучит просто так. Здесь стук — это прелюдия. Чаще всего к проблемам.
— Войдите! — крикнула я, не вставая.
Дверь открылась, и на пороге появилась Лена.
Ну, Леной я её называла для себя, потому что её полное имя — Елена Сергеевна Прекрасная, и она была прекрасна ровно до того момента, пока её не убили при невыясненных обстоятельствах в девяностые. С тех пор она зомби. Не из тех, что шатаются по кладбищам и стонут «мо-о-озги», а из тех, что выглядят как обычная женщина лет сорока, в деловом костюме, с пучком и идеальным маникюром. Но если присмотреться — глаза мутные, кожа местами зеленоватая, и на левой руке бинты, которые она меняет каждые три дня, потому что пальцы отваливаются. Она их пришивает обратно, но они, гады, не держатся.
— Катерина, доброе утро, — сказала Лена, садясь на стул напротив. — У меня вопрос по страховке.
— У тебя всегда вопрос, — улыбнулась я. — Как рука?
— Отвалилась утром, когда я чистила зубы, — пожаловалась она, кивая на бинты. — Упала в раковину. Хорошо, что не в унитаз, как в прошлый раз. Так вот, я хочу застраховать левую руку. Отдельно от остального тела.
Я отложила папку с жалобами. Это было неожиданно. Обычно клиенты страховали жизнь, здоровье, души, бизнес, редкие артефакты и иногда — домашних питомцев (в Аду это адские гончие, трёхглавые коты и один раз — хомяк, который светился в темноте и требовал жертвоприношений раз в месяц). Но чтобы отдельно руку — такого у меня ещё не было.
— Слушай, — сказала я осторожно, — рука — это часть тела. У нас есть стандартный полис страхования конечностей для нежити. С покрытием от случайного отделения, потери в бытовых условиях и…
— Нет, — перебила Лена. — Мне нужно именно для левой. Потому что правая у меня держится, а левая… — она подняла забинтованную культю (пальцы, как назло, снова отвалились прямо во время разговора, и теперь лежали на столе отдельной кучкой), — видишь? Она ненадёжная. А у меня работа. Я стенографирую. Левой рукой.
Я посмотрела на пальцы. Они шевелились. Отдельно от руки. Прямо на столе. Средний палец, кстати, показал мне неприличный жест — я не удивилась, у Лены была тяжёлая жизнь и, видимо, тяжёлая смерть.
— Хорошо, — кивнула я, открывая новый формуляр. — Давай оформим отдельный страховой случай на левую верхнюю конечность с условием экстренной эвакуации пальцев в случае их ротации.
— И пункт о компенсации маникюра, — строго добавила Лена. — Мне ноготь отвалился в прошлый раз, а маникюр стоил двести червей.
— Двести червей? — Морт подал голос из угла. — Это грабёж. Я знаю одну нежить в третьем круге, она делает за полтораста и с покрытием.
— У неё руки не отваливаются, — парировала Лена. — А у меня — да. Мне нужен мастер, который умеет пришивать ногти обратно.