Айрина Лис – Колодец, пахнущий мёдом (страница 5)

– Вы всегда такая? – спросил он.

– Какая?

– Болтливая.

– А, – Алиса махнула рукой. Жест вышел широким, даже слишком – она задела какой-то стакан на столе, но вовремя подхватила. – Это защитная реакция. Когда страшно, я начинаю шутить. Вы, наверное, думаете, что это детский сад, но у меня психологическая травма. В детстве меня напугал тишиной дедушка. Сидел в кресле, молчал, а я думала – он умер. А он просто спал. С тех пор тишину не переношу.

Она говорила и говорила, потому что стоять в этой тишине, под его взглядом, было невыносимо. А мне с вами страшно, Демид. Вы огромный, мрачный, живете в доме без зеркал с заколоченными окнами. По всем канонам хоррора вы должны либо меня убить, либо оказаться вампиром. Я уже второе почти списала, осталось первое.

Он моргнул.

Один раз. Медленно.

– Я не вампир.

– Жаль. Вам бы пошло. Плащ, гроб, замок в Трансильвании. Романтика. Девушки таких любят. Таинственных, бледных, с вечными вопросами про душу. Я бы даже согласилась, чтобы меня укусили, если честно. Бессмертие – это неплохой бонус к ипотеке.

Она ждала реакции. Хоть какой-то. Улыбки, усмешки, закатывания глаз – любой человеческой реакции, которая скажет: «Да всё в порядке, я просто странный, но не опасный». Но он просто стоял и смотрел. Как будто изучал её. Как будто видел не живого человека с дурацкими шутками и нервным смехом, а задачу, которую надо решить. Или препятствие, которое надо устранить.

Алиса поёжилась. Внутри холодок пробежал – быстрый, колючий, как ёрш по стеклу.

– Пойдёмте наверх, – сказал он и направился к лестнице.

Алиса вздохнула. Глубоко, обреченно. Поплелась за ним.

Второй этаж оказался ещё мрачнее первого.

Коридор уходил в темноту – бесконечный, как туннель в метро, только без света и без надежды на скорую станцию. Половицы здесь уже не просто молчали – они пригибались под ногами, как будто хотели провалиться и утащить её в подпол. Алиса шла на звук его шагов – бесшумных, почти неразличимых, – и чувствовала, как напряжение собирается в плечах тяжёлым узлом.

И только из-под одной двери пробивалась полоска света. Тонкая, жёлтая, похожая на луч карманного фонарика в полной темноте. Демид открыл эту дверь и жестом пригласил войти.

Алиса вошла и замерла.

Это была детская.

Маленькая кроватка с балдахином – балдахин был серый от времени, пыльный, и свисал лохмотьями, как паутина в заброшенном доме. Плюшевый мишка сидел в углу, привалясь спиной к стене. У него не хватало одного глаза – чёрная пуговица вывалилась, осталась только дырочка и торчащие нитки, отчего мишка казался подмигивающим. Зловеще так, заговорщицки. Шкаф с детскими вещами – дверцы приоткрыты, оттуда выглядывал рукав какой-то распашонки, выцветшей до неопределимого цвета.

И стены.

Все стены были увешаны рисунками.

Детскими рисунками. Цветными карандашами, акварелью, фломастерами – всем, чем мог рисовать ребёнок, у которого не было друзей, но было много времени и много того, что хотелось выплеснуть на бумагу.

Алиса подошла ближе.

На всех рисунках было одно и то же: чёрный круг, похожий на колодец. Провал в земле. Иногда он был нарисован карандашом, густо заштрихован, до черноты. Иногда – залит чёрной акварелью, с потеками, как будто плакал. И рядом – маленький человечек. Тоненький, с палочками-руками и палочками-ногами. На некоторых рисунках человечек стоял один, глядя на чёрный круг. На других их было двое – человечек и кто-то ещё. Кто-то большой, тоже чёрный, тянущий к человечку длинные руки.

Алиса вглядывалась в рисунки, и внутри неё поднималось что-то тяжёлое и липкое. То ли жалость, то ли страх. То ли их смесь, которая оседает на зубах песком.

– Это вы рисовали? – спросила она тихо. Голос сел, пришлось откашляться.

– Да, – голос Демида прозвучал прямо за спиной. Близко. Слишком близко. – В детстве.

– А это что? – она показала на чёрный круг. Палец дрогнул, она убрала руку.

– Колодец.

– В саду?

– Да.

Алиса обернулась.

Демид стоял в дверях, и свет из коридора падал на него сзади, делая лицо ещё более тёмным и нечитаемым. Чёрный силуэт на фоне жёлтого прямоугольника. Но в голосе появилось что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Усталость? Печаль? Или просто отголосок той боли, которую он носил в себе столько лет, что она стала частью его, как кости, как кровь.

– У вас было тяжёлое детство, – сказала Алиса. Это не было вопросом. Это был диагноз, поставленный по этим стенам, по этим рисункам, по этому чёрному кругу, который преследовал маленького мальчика на каждом листе.

– Было, – коротко ответил он.

– Простите.

Она вдруг почувствовала себя неловко. Остро, до рези в груди. За своё ёрничанье, за шутки про вампиров, за дурацкие попытки разрядить обстановку, когда перед ней стоял человек, который, судя по всему, натерпелся в жизни такого, что нормальные люди и не представляют. Который, возможно, до сих пор видит этот чёрный круг, стоит только закрыть глаза.

– За что? – спросил он.

– Я… – она замялась. Слова кончились. Впервые за долгое время слова кончились, и Алиса стояла, глупо моргая, и не знала, что сказать. – Я иногда не в тему шучу. Это просто… ну, вы понимаете. Защитная реакция. Дурацкая привычка. Мама говорит, что я этим всех от себя отталкиваю. Но я не специально. Просто когда страшно или неловко – у меня рот сам открывается.

Он молчал.

И в этом молчании было столько всего, что Алисе стало не по себе. Не страшно – нет, страха она уже натерпелась на первом этаже. А именно не по себе, как будто она заглянула в чужую душу, куда её не звали, и теперь не знает, как оттуда выйти, не наследив.

Алиса подошла к нему. Просто так. Сама не зная зачем. Просто захотелось как-то… утешить, что ли. Глупо, конечно. Он мужик здоровый, под два метра ростом, старше её, плечи – косая сажень, чего его утешать? Он кого хочешь сам утешит, если разозлится. Но он стоял в этом коридоре, привалившись плечом к стене, и выглядел таким потерянным, таким чужим всему миру – этому дому, этому городу, всей этой жизни, – что у неё сжалось сердце. Сжалось, как кулак, и заныло где-то под ребрами.

– Знаете, – сказала она, – у меня тоже детство не сахар. Мама пила, отца не было, как явления природы. Я в школе донашивала за старшей сестрой подруги – вы представляете, этот ужас? Юбка широкая, плечи не там, и все надо мной смеялись. Прозвище было «Гуманитарная помощь». Так что я понимаю, каково это – когда внутри дыра. Когда тебя вроде есть, а вроде и нет, и ты сам не знаешь, за что зацепиться.

Он поднял на неё глаза.

В темноте коридора они блеснули – влажно, остро, как у зверя, который выглянул из норы и не знает, стоит ли доверять.

– У вас нет дыры, – сказал он тихо. Голос сел до хрипотцы, почти шёпот. – Вы светитесь.

– Я? – Алиса фыркнула. Фырканье вышло нервным, с присвистом. – Я, скорее, мерцаю. Как перегоревшая лампочка в подъезде. То включусь, то выключусь. Только в выключенном состоянии и работаю нормально.

Она протянула руку и коснулась его плеча.

Хотела просто похлопать, по-дружески, мол, всё пучком, мужик, держись, не дрейфь, прорвёмся. Ладонь легла на ткань его старого пальто – грубую, мокрую почему-то, хотя дождя не было.

И его буквально дёрнуло.

Как током ударило. Как будто она не ладонью к нему прикоснулась, а раскалённым железом. Он отшатнулся – резко, сильно, врезался спиной в стену и замер, прижавшись к ней, тяжело дыша. Глаза расширились, зрачки метнулись, и Алиса вдруг поняла, что он не притворяется. Ему реально больно. Или страшно. Или и то и другое вместе.

– Что? – Алиса отдёрнула руку, как ошпаренная. Рука повисла в воздухе, потом упала вдоль тела. – Я что-то не то сделала? Простите, я не хотела… я просто… думала, поддержать…

– Нет, – выдохнул он. Голос сел окончательно, стал хриплым, как у прокуренного старика. – Вы… не надо. Не трогайте меня.

– Хорошо, – она подняла руки в примирительном жесте, ладонями к нему, как показывают: «Сдаюсь, мир, я без оружия». – Не трогаю. Всё нормально. Дышите. Просто дышите. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Медитация, блин.

И в этот момент за окном что-то случилось.

Сначала Алиса подумала, что ей показалось – бывает же, усталость, нервы, игра воображения. Но звук был отчётливый, его невозможно было спутать ни с чем другим: карканье.

Тысячи ворон, собравшихся в стаю, заорали разом. Не просто закаркали – завопили, закричали дурными голосами, как будто их резали. А потом – шум крыльев. Такой мощный, густой, тяжёлый, что задребезжали стёкла в окнах. Задребезжали мелко, противно, как зубы на морозе.

Алиса подбежала к окну, отдёрнула занавеску – та послушно съехала в сторону, подняв облако пыли, от которого защипало в носу.

С деревьев в саду взлетали птицы. Все. Сразу.

Сад стоял голый, чёрный от ворон – они облепили каждую ветку, каждую яблоню, каждый куст сирени. А потом эта чёрная масса дрогнула, оторвалась от веток и взмыла в небо единым телом. Туча – нет, тучища – поднялась над садом, закружилась вихрем, заслонила солнце, и на землю лёг сумрак, как перед грозой. Карканье стояло такое, что заложило уши.

И так же внезапно, как началось, всё кончилось.

Стая снялась с места и унеслась прочь, в сторону леса, чёрной лентой перечеркнув небо. Исчезла за горизонтом, оставив после себя только тишину и голые ветки. Тишина упала на сад тяжёлым одеялом, и в этой тишине было слышно, как где-то далеко скрипнула ветка.