Айрина Лис – Колодец, пахнущий мёдом (страница 7)
Он снова забарабанил. Раз, другой, третий. С каждым ударом дверь жалобно стонала, и казалось, ещё немного – и петли не выдержат.
Алиса закрыла уши руками, сползла по стене на пол и зажмурилась. Сильно, до цветных кругов перед глазами.
Она не плакала. Слёз не было. Высохли за эти полгода, что она его боялась. Был только животный, ледяной страх, который сковал всё тело так, что невозможно было пошевелиться. Страх, от которого немеют пальцы и сводит живот.
Внезапно крики стихли.
Алиса замерла. Замерла так, что даже дыхание остановилось. Прислушивалась всем телом, каждой клеточкой.
Тишина.
Только телевизор соседа сверху бубнит что-то про любовь. «Я тебя никогда не забуду, – пел хриплый голос из динамика, – ты будешь жить в моём сердце всегда…»
А потом она услышала это.
Глухой удар.
Не в дверь. Другой. С лестничной клетки – там, за тонкой деревянной преградой, которая сейчас казалась смешной и бесполезной. Глухой, тяжёлый удар, от которого, кажется, дрогнули стены. Как будто что-то тяжёлое упало на пол. Тяжёлое и мокрое. Мешок с картошкой? Тело? Или кто-то упал – со всего роста, не удержавшись на ногах?
А следом – шаги.
Медленные, тяжёлые, удаляющиеся вниз по лестнице. Они не спешили. Они просто шли – с чувством выполненного долга, с той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, которые знают: всё сделано правильно.
Шаги были не Костика. Костик ходил иначе – вразвалочку, топая, как слон в посудной лавке, тяжёлый, шумный, предсказуемый. Это была другая походка. Плавная, скользящая, почти бесшумная, но при этом тяжёлая – как будто по лестнице шёл не человек, а огромный зверь, который умеет ступать мягко, но весит полтонны.
И отчего-то от этой походки по спине побежали мурашки. Холодные, быстрые, как тараканы по кухне, когда внезапно зажигаешь свет.
Алиса сидела на полу, боясь дышать. Вдох – выдох – это слишком громко. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все остальные звуки, и она слушала, как шаги затихают внизу. Ступенька, ещё ступенька, ещё… пролёт, второй, третий…
Потом хлопнула дверь подъезда.
Тяжело, со звоном, с тем особенным эхом, которое бывает только в старых пятиэтажках, когда дверь захлопывается за кем-то уходящим – или приходящим.
И стало совсем тихо.
Даже телевизор у соседа сверху заткнулся. Даже лампочка в прихожей перестала гудеть. Тишина упала на квартиру тяжёлым одеялом, придавила к полу, и Алиса сидела, вжавшись спиной в холодную стену, и боялась пошевелиться.
Она просидела так, наверное, час. Может, два. Часы на кухне пробили что-то – она не считала. Встать не могла: ноги не слушались, стали ватными, чужими, будто не её вовсе. Телефон выпал из рук где-то в начале этого кошмара, валялся под стулом, экраном вниз, и Алиса даже не пыталась его найти. Кому звонить? Петрову? Который пил с Костиком вчера? В полицию? Чтобы сказали: «А что, уже убили? Нет? Ну так чего звоните?»
Она просто сидела, смотрела на дверь и ждала.
Ждала, что Костик снова начнёт орать. Ждала, что тот, другой, вернётся. Ждала, что дверь откроется и на пороге появится кто-то, от кого станет либо легче, либо уже всё равно.
Но никто не пришёл. Ни Костик, ни тот, другой. Ни соседи, которым, видимо, было плевать. Ни мама, которая, наверное, уже наклюкалась у подруги и теперь спала, положив голову на стол.
Только тишина. Густая, липкая, как патока. И запах «Красной Москвы», въевшийся в обои. И холод от стены, который проникал сквозь свитер, сквозь кожу, сквозь кости – прямо в душу.
Под утро она всё-таки доползла до дивана. Ползла по стенке, хватаясь за косяки, как старуха. Диван встретил её знакомым скрипом пружин и запахом пыли. Она свернулась калачиком, подтянула колени к подбородку, обхватила себя руками – как будто это могло защитить – и провалилась в тревожный, липкий сон без сновидений.
Сон был пустой. Чёрный. Без картинок, без звуков, только тяжесть где-то в груди и ощущение, что за ней наблюдают. Наблюдают оттуда, из темноты. И ждут.
Утром её разбудил солнечный свет.
Он бил в окно немилосердно, ярко, как будто назло – как будто вчера не было никакого Костика, никаких ударов в дверь, никаких шагов на лестнице. Как будто всё это приснилось. Алиса открыла глаза и долго не могла понять, где находится и почему у неё всё болит. Спина затекла, шея не поворачивалась, в висках стучало так, будто внутри поселился маленький, но очень злобный барабанщик.
Потом вспомнила.
Костик. Дверь. Шаги.
Она вскочила с дивана так резко, что перед глазами заплясали чёрные точки. Подбежала к двери босиком – холодный пол обжёг ступни, – прильнула к глазку. Пластиковая крышка со скрипом отъехала в сторону.
Лестничная клетка была пуста.
Только свет из окна на площадке рисовал длинные тени от перил, и в этом свете медленно кружилась пыль. Ни Костика, ни того, другого. Никого.
Алиса выдохнула. Выдох получился шумным, с хрипом, будто она всё это время задерживала дыхание.
Она открыла дверь.
Петли привычно скрипнули – жалобно, предупредительно, как старая собака, которая хочет сказать: «Не ходи туда, хозяин». Но Алиса вышла.
На площадке никого. Только запах сырости – тяжёлый, подвальный, нехарактерный для седьмого этажа в сухую погоду. И что-то на полу.
Алиса опустила глаза и замерла.
На бетонном полу, прямо перед её дверью, расплылась лужица воды. Тёмной, почти чёрной, как будто её набрали не из-под крана, а из глубокого омута. Вода лежала ровно, спокойно, не испаряясь под утренним солнцем, и в ней не отражалось ничего – даже свет из окна тонул в этой черноте без следа.
И в лужице – ничего. Ни следов, ни окурков, ни мусора. Только вода, которая откуда-то взялась на седьмом этаже в сухую погоду. Которая не могла взяться тут никак, вообще никак, потому что крыша не текла (проверяли сто раз), соседи сверху не топили (Алиса бы услышала), а на улице уже неделю не было дождя.
Алиса перешагнула через лужицу – осторожно, стараясь не наступить, хотя ноги и так были босые, – подошла к перилам, посмотрела вниз.
Пролёт был пуст. Только на площадке этажом ниже, на том же месте, у чьей-то двери, тоже темнело мокрое пятно. И ещё ниже. И ещё. Цепочка чёрных луж, ведущая вниз, в подъездную темноту.
И вдруг в голове у неё раздался шёпот.
Он не пришёл извне – не с лестницы, не из квартиры. Он родился прямо в черепе, зашевелился там, вязкий и прохладный, как та вода на полу. Голос был тихий, ласковый, и от этой ласковости захотелось закричать.
«Я помог тебе».
Алиса отдёрнулась от перил, будто те раскалились добела. Вжалась в стену, прижалась лопатками к холодным обоям, вдавилась, хотела провалиться сквозь стену, сквозь этажи, сквозь землю – куда угодно, лишь бы не слышать этого голоса.
Сердце забилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, разорвать кожу, ускакать прочь, подальше от этого шёпота.
– Чего? – выдохнула она вслух. Голос сорвался, прозвучал тонко, жалобно, по-мышиному. – Чего?
Тишина.
Только где-то далеко внизу хлопнула дверь. Обычная, подъездная, тяжёлая. И всё стихло.
Алиса постояла минуту, пытаясь отдышаться. Вдох-выдох, вдох-выдох. Грудную клетку сдавило обручем, и этот обруч не отпускал. Потом решительно – так решительно, как может идти на смерть приговорённый, – вернулась в квартиру, взяла тряпку, старую, серую, которой мыла пол на прошлой неделе, и вытерла лужу.
Вода была холодная. Не просто прохладная – ледяная, как будто её только что достали из скважины глубиной в сотню метров. Она пахла тиной и чем-то ещё – сладковатым, приторным, отчего защипало в носу. И почему-то оставляла на пальцах ощущение липкости, которое не смывалось. Алиса тёрла руки одна о другую, тёрла, но пальцы оставались липкими, будто их обмазали сиропом.
Она выкинула тряпку в мусорное ведро – брезгливо, двумя пальцами, стараясь не касаться – закрыла дверь на все замки. Щёлкнул нижний, щёлкнул верхний, щёлкнула щеколда, которую она никогда не закрывала. И прислонилась к двери спиной.
Дерево было холодным. Или это у неё спина горела?
– Показалось, – сказала она громко. Громко, чтобы заглушить тишину, которая снова навалилась на квартиру. – Ночь была тяжёлая. Нервы. Костик этот долбаный. Показалось. Просто показалось.
Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое у нормальных людей называется интуицией, а у Алисы – просто «чуйкой», она знала: не показалось.
Чуйка никогда не врала. Чуйка орала, когда надо было бежать от Костика в первый же день. Чуйка выла, когда мама в очередной раз говорила «я завязываю». Чуйка сейчас молчала, но молчала как-то особенно – притаившись, затаив дыхание, ожидая.
И ещё она знала, что должна позвонить Демиду.
Потому что этот шёпот, этот голос в голове… она уже слышала его раньше. Там, в доме, когда с деревьев взлетели все вороны. Тогда она решила, что показалось. Что ветер, что нервы, что старый дом действует на психику. Но теперь – теперь она знала точно.
Этот голос был тот же.
Она не позвонила.
Взяла телефон, нашла его номер в документах – Демид, без фамилии, только имя и цифры, – посмотрела на экран. Палец завис над кнопкой вызова. Экран погас, она ткнула, чтобы загорелся снова. Посмотрела ещё минуту. И отложила телефон на стол.
– Сама разберусь, – сказала она вслух. Голос прозвучал неубедительно, фальшиво, как у актёра третьего сорта. – Я сама всегда разбираюсь. И ничего. Живая пока. Пережила Костика, переживу и это.