Айрина Лис – Колодец, пахнущий мёдом (страница 6)

– Ни хрена себе, – выдохнула Алиса. Она всё ещё стояла у окна, вцепившись пальцами в подоконник так, что костяшки побелели. – У вас тут экология, конечно… Прямо Хичкок отдыхает. «Птицы», серия вторая, теперь в Зареченске.

Она обернулась.

Демид стоял в коридоре – всё так же прижавшись спиной к стене, но теперь лицо его было в тени, и только глаза горели. Горели странным светом, и в них был страх. Настоящий, животный страх, который не спрятать за маской равнодушия.

Но не за себя. За неё.

– Вам пора, – сказал он глухо. Голос звучал так, будто он через силу выдавливал из себя слова.

– Что?

– Уходите. Прямо сейчас.

– Но мы ещё не закончили осмотр, – Алиса растерялась. Руки сами собой вцепились в лямку сумки, папка с договорами больно ткнула в бок. – И договор… нам же нужно подписать предварительный, я думала, мы всё обговорим, площадь замерим, фотографии сделаем для базы…

– Завтра, – перебил он. Резко, как ножом отрезал. – Приезжайте завтра. В это же время. Я всё подпишу. Все бумаги. Любые. А сейчас – уходите.

Он развернулся и быстро пошёл вниз по лестнице. Шаги его наконец-то стало слышно – тяжёлые, торопливые, гулкие в этой проклятой тишине. Он почти бежал, и спина его под старым пальто выражала такую отчаянную решимость, что Алиса не решилась окликнуть.

Она осталась одна в коридоре, полном детских рисунков.

Рисунки смотрели на неё со стен. Чёрные круги колодцев, маленькие человечки, и кто-то большой, чёрный, с длинными руками. Теперь, после ухода птиц, после этого дикого карканья, рисунки казались не просто страшными – они казались пророческими.

Алиса постояла минуту, пытаясь осмыслить происходящее. Потом пожала плечами – нервно, дёргано – и пошла к выходу. Шаг, ещё шаг, лестница скрипнула под ногами, но теперь скрип не пугал. Теперь хотелось просто оказаться снаружи, на солнце, на свежем воздухе, подальше от этих стен, пропитанных тоской и страхом.

– Странный тип, – пробормотала она себе под нос. Голос прозвучал сипло, пришлось откашляться. – Но деньги у него, видимо, есть. Раз может позволить себе такие загоны. Ладно, завтра так завтра. Мне же лучше – лишний день отдыха. Посижу дома, кофе попью нормальный, а не ту бурду, которую мама варит.

Она вышла на крыльцо и вдохнула свежий воздух.

Воздух был сладкий, почти пьянящий после спёртой атмосферы дома. И только сейчас, на улице, под открытым небом, Алиса поняла, как сильно в доме воняло. Не просто сыростью и пылью – там был другой запах. Сладковатый, приторный, тошнотворный. Чем-то пахло, чем-то, отчего у неё до сих пор мурашки бегали по коже, и никакое солнце не могло их прогнать.

Демид стоял в саду, у самого забора, спиной к ней. Смотрел в сторону леса, туда, где скрылись вороны. Стоял неподвижно, как каменное изваяние, и ветер трепал полы его длинного пальто.

Алиса хотела крикнуть «до завтра», но почему-то не стала. Язык не повернулся.

Просто села в машину – старенькая «Логана» жалобно скрипнула дверцей, – завела мотор и уехала. В зеркало заднего вида смотрела, как дом становится всё меньше и меньше, как он съёживается, вжимается в землю, прячется за деревья.

А он стоял и смотрел, как её машина скрывается за поворотом.

– Не надо было тебе сюда приезжать, – сказал он тихо. Ветер унёс слова, разметал их по саду. – Совсем не надо.

Из леса, с той стороны, где был старый колодец, донёсся тихий, довольный смех.

Шелестящий, влажный, как вода по камням.

ГЛАВА 3

Вечером Алиса поняла, что устала как собака. Как та самая дворняга, которую весь день гоняли палкой, а потом забыли покормить.

Она сидела на кухне, пила дешёвый чай с мятой (мята была своя, с подоконника, потому что на нормальную еду денег уже не хватало – даже на пакетированный «Принцессу Нури» пришлось бы копить) и тупо смотрела в стену. На обоях было пятно. Алиса смотрела на него уже полчаса и за это время успела придумать ему историю: пятно возникло, когда лопнула батарея три года назад, мама тогда плакала, Алиса красила трубы, а пятно так и осталось – напоминанием о том, что в этой жизни ничего не проходит бесследно.

Мама ушла к подруге – «посидеть, выпить по чуть-чуть, отметить, что среда». Алиса не стала её отговаривать. Во-первых, бесполезно – маму не отговаривали даже врачи, когда она решала, что водка лечит лучше таблеток. Во-вторых, хотя бы пару часов тишины.

Тишина, правда, была так себе. В квартире пахло мамиными духами «Красная Москва» – приторно-сладкими, тяжелыми, как воспоминания о советском детстве, – и вчерашней котлетой, которая засохла на сковородке и теперь пахла горелым жиром и тоской. Сосед сверху наконец заткнулся со своей бензопилой, но теперь включил телевизор так громко, что сквозь пол было слышно каждое слово: очередной сериал про бандитов и любовь. Бандиты стреляли, любовь страдала, а Алиса сидела и думала, что у них там хотя бы сюжет есть. У неё сюжета не было – так, одни декорации.

Алиса достала телефон, пролистала ленту. Подруги постили детей, еду, котиков. Бывшие коллеги, которые уехали в город (сбежали, как крысы с тонущего корабля), постили офисные тусовки и красивые закаты – те самые, которые в Зареченске бывают только на открытках из интернета. Алиса постила только мемы про нищету и иногда фотки объектов – для работы. Её жизнь в соцсетях выглядела так, будто её ведёт персонаж второго плана из фильма про апокалипсис.

Сегодняшний объект она не сфоткала. Совсем из головы вылетело. Вылетело и унеслось в ту самую стаю ворон, которая поднялась над садом.

Она открыла заметки и начала набрасывать текст объявления. Пальцы дрожали – то ли от холода, то ли от остатков нервов. «Продаётся просторный особняк в экологически чистом районе. Большая территория, отличная транспортная развязка, идеально для большой семьи…»

Она представила семью, которая въедет в этот дом. Мама, папа, двое детей, собака. Представила, как они открывают дверь, заходят в прихожую без зеркал, поднимаются на второй этаж, заходят в детскую… и видят стены, увешанные рисунками. Чёрные круги колодцев. Маленькие человечки. Кто-то большой с длинными руками.

Представила, как их дети будут играть в саду, где есть колодец по-настоящему. Старый, заброшенный, с гнилыми досками. И кто-то там, внутри, ждёт.

– Бред, – сказала она вслух. Голос прозвучал сиротливо в пустой кухне. – Кому я впариваю? Кому, мать его, нужен дом с таким прицепом?

Но комиссионные. Ради комиссионных можно и соврать. Не в первый раз. Не в сотый. Совесть уже давно не ноет – только поскрипывает иногда, как старая половица.

В дверь постучали.

Алиса подняла голову. Медленно, с усилием, будто шея налилась свинцом. Стук был настойчивый, тяжёлый. Не соседка с солью (у неё соль своя), не мама, забывшая ключи (ключи она никогда не забывала, даже в самом глубоком запое). Этот стук был другим. Злым.

– Алиса! – раздалось с лестничной клетки. Голос пьяный, сиплый, с той особенной хрипотцой, которая бывает у людей, которые пили сутки и готовы пить дальше. – Открывай, сука! Я знаю, что ты дома!

У неё внутри всё оборвалось.

Костик.

Бывший.

Алиса замерла, сжимая кружку так, что побелели костяшки. Кружка была старая, с отбитой ручкой, но тёплая – единственное тёплое в этой комнате. Сердце заколотилось где-то в горле, глухо, как пойманная птица.

– Открывай, я сказал! – Он забарабанил кулаком по двери. Дверь задрожала, жалобно звякнул замок. – Я с тобой разговаривать пришёл!

– Костик, уходи, – крикнула Алиса. Голос сорвался на писк, пришлось прокашляться. – Я полицию вызову.

– Вызывай! – Он засмеялся. Смех был пьяный, злой, с каким-то даже удовольствием. – А кто приедет? Петров? Так он со мной вчера пил. Водку жрал и рассказывал, как ты ему надоела со своими заявлениями. Скажет – семейные разборки, и уедет. А может, даже не приедет.

Он был прав. В Зареченске полиция на такие вызовы не ездила. Семейные разборки – не их профиль. Семейные разборки – это когда муж бьёт жену, это ж не убийство, подумаешь, дело житейское. А если и приедут, то через час, когда Костик уже успокоится или, наоборот, сделает что-то такое, что исправить будет нельзя.

Алиса вскочила. Ноги подкосились, пришлось ухватиться за стол. Отбежала в коридор, вжалась в стену напротив двери. Стена была холодная, с пупырчатыми обоями, и эта пупырчатость впивалась в спину.

Дверь была старая, деревянная, с хлипким замком. Её красили лет десять назад, и краска облупилась, как кожа после солнечного ожога. Костик был здоровый, пьяный и злой. Если захочет – вынесет плечом. Одним ударом. Алиса видела, как он однажды вынес дверь в общежитии. Просто подошёл и вынес. Без разбега.

– Шлюха! – заорал он. Голос ударил по ушам, как пощёчина. – Я из-за тебя работу потерял! Ты на меня ментам накатала?!

– Ты сам накатал, когда в столовой бутылкой заведующего зашиб! – крикнула Алиса в ответ. Губы дрожали, но голос держался. Хотя бы голос.

– Молчи, тварь!

Удар.

Дверь содрогнулась. Всем косяком, всем своим хлипким существом. В прихожей посыпалась штукатурка – белая пыль осела на полу.

Алиса взвизгнула. Не сдержалась. Звук вырвался сам, противный, тонкий, как у зайца, которого схватила собака. Она вжалась в стену сильнее, вдавилась, хотела стать частью этой стены, слиться с ней, исчезнуть.

– Я тебя найду, поняла? – голос Костика стал тише, но от этого ещё страшнее. Теперь в нём была не просто злость, а холодная, расчётливая ненависть. – Ты от меня не спрячешься. Ни в этой халупе, ни где-то ещё. Я тебя везде достану. Поняла?