Айрина Лис – Колодец, пахнущий мёдом (страница 4)

Внутри пахло пылью, деревом и той самой сыростью, которую она уже учуяла на улице. И еще чем-то неуловимым – сладковатым, тяжелым, от чего вдоль позвоночника пробежал холодок, быстрый и цепкий, как мышь по натянутой проволоке.

Но она отмахнулась. Показалось. Просто дом старый. Просто мужик странный, с глазами-омутами и голосом из погреба. Просто у нее сегодня удачный день. Она это чувствовала нутром. Нутро, правда, вело себя странно – то сжималось, то норовило удрать через пятки, но кто ж его, нутро, слушает?

Главное – не облажаться и продать.

А остальное – не ее дело. Совсем не ее.

ГЛАВА 2

Внутри было тихо.

Не той тишиной, которая бывает в пустых квартирах, когда слышно, как капает кран (кап-кап-кап – надоедливо, по-соседски), или гудит холодильник (уныло, как комар в августе). Здесь не капало и не гудело. Здесь вообще ничего не звучало. Тишина была плотной, ватной, она давила на уши, и Алиса вдруг поймала себя на том, что прислушивается к собственному дыханию – не слишком ли громко?

Даже половицы под ногами не скрипели, хотя выглядели так, будто последний раз их красили при царе Горохе, а после этого по ним ходили только призраки и кошки. Доски были темные, вытертые до серебристого блеска, но под сапогами Алисы они молчали. Покорно, мертво, как будто давно отучились издавать звуки.

Алиса стояла в прихожей и пыталась понять, что её смущает. Воздух был какой-то… спертый, что ли? Не затхлый, нет – хуже. Он был неподвижный. Стоячий, как вода в пруду, в котором давно никто не купался. Казалось, если взмахнуть рукой, можно почувствовать сопротивление – густое, тяжелое, словно здесь даже время текло иначе.

– Ремонт, конечно, требуется, – сказала она деловито, достав блокнот. Голос прозвучал неестественно громко, и Алиса непроизвольно понизила тон. – Но планировка хорошая. Высокие потолки, лепнина… Это всё можно обыграть. Сделать стиль «лофт» или «бохо». Сейчас модно. Знаете, такие подушки с кисточками, лампочки на веревочках, искусственная потрепанность…

– Я не собираюсь делать ремонт, – раздалось из полумрака.

Демид стоял у окна, за которым вместо стекла темнел лист фанеры – криво прибитый, с щелями по краям, откуда тянуло сквозняком. Он смотрел на неё. Не на блокнот, не на лепнину – именно на неё. Взгляд был тяжелый, осязаемый, как мокрая ткань на плечах.

– Я хочу продать как есть.

– Как есть – это только под снос, – Алиса хмыкнула, чиркая в блокноте. Ручка скрипела по бумаге – единственный звук, который решился нарушить эту проклятую тишину. – Или под очень-очень смелых покупателей с большими деньгами и любовью к аутентичной плесени. У вас тут плесень есть, кстати? Если есть – это уже эксклюзив. Можно в объявлении написать: «редкие грибковые культуры в комплекте».

– Устраивает.

Она подняла глаза.

Он стоял неподвижно. Вообще неподвижно. Ни покачивания, ни переминания с ноги на ногу, ни даже того мелкого, почти незаметного движения, которым живой человек всегда выдает себя. Как статуя. Как памятник самому себе. Даже не моргал, кажется. Или моргал так редко, что это было незаметно.

Жутковато, если честно. Нет, Алиса не верила во всю эту чертовщину, которой её пугал Петров – в колдунов, черных риелторов, проклятые дома и алтари в подвалах. Но когда на тебя вот так смотрит мужик ростом с гору и с лицом человека, который забыл, как улыбаться, – становится неуютно. Очень неуютно. Где-то в районе солнечного сплетения зарождается маленький холодный комочек, и его не рассосать никакой самоиронии.

– Ладно, – она бодро щёлкнула ручкой. Щелчок вышел нервным, ручка чуть не выскользнула из пальцев. – Пойдёмте смотреть дальше. Мне нужно оценить объём работ… то есть, тьфу, площадь.

Она пошла вперёд, стараясь не оглядываться. Коридор был длинный, темный – свет сюда попадал только из прихожей, и тот быстро терялся в глубине, проглатываемый мраком. В конце угадывалась лестница на второй этаж: крутая, с резными перилами, которые когда-то, наверное, были гордостью дома, а теперь напоминали скелет какого-то доисторического существа.

Обои местами отклеились и висели лохмотьями, под ними угадывалась старая штукатурка – серая, в пятнах, с выщерблинами. На стенах висели какие-то картины, но в темноте не разобрать – то ли пейзажи, то ли портреты. Масляные, старые, рамы тяжелые, с облупившейся позолотой. Они смотрели на Алису черными провалами рам, и у неё было отчетливое чувство, что из этих рам за ней следят.

Алиса толкнула первую дверь справа.

Дверь поддалась легко – даже слишком, будто только и ждала, когда её тронут. Петли не скрипнули. Алиса уже перестала этому удивляться.

Гостиная.

Огромная. Настолько, что противоположная стена тонула в полумраке. Высокие окна, заколоченные снаружи досками, отчего комната напоминала склеп – или очень дорогой гроб для очень большого покойника. Доски на окнах были прибиты крест-накрест, и сквозь щели пробивались тонкие полоски света, которые рисовали на полу длинные бледные полосы. Пыль в этих полосах танцевала медленный, тягучий танец.

Посередине стоял диван. Старый, кожаный, потрескавшийся так, что кожа напоминала спину древнего ящера. Рядом – торшер с пыльным абажуром, на котором пыль лежала таким ровным слоем, будто его нарочно присыпали пеплом. На стенах – пустота. Только светлые прямоугольники там, где раньше висели картины или фотографии.

Алиса обвела комнату взглядом – цепким, профессиональным, оценивающим – и вдруг поняла, что именно её смущает.

– А где зеркала? – спросила она.

– Что?

– Зеркала. В прихожей нет, в гостиной нет. Вы их вообще все сняли?

Демид вошёл следом. Она не слышала его шагов – просто вдруг поняла, что воздух за спиной стал плотнее. Остановился у неё за спиной. Близко. Слишком близко. Она физически ощущала его присутствие – как будто за ней стояла гора, огромная, темная, готовая рухнуть в любую секунду и похоронить под собой всё живое.

– Не люблю зеркала, – сказал он.

Голос прозвучал прямо над ухом. Глухо. Ровно.

– Почему? – Алиса обернулась.

Он молчал. Смотрел куда-то поверх её головы – на стену, на пустоту, на что-то, чего она не видела. Потом медленно перевёл взгляд на неё, и в этом взгляде было что-то такое, от чего маленький холодный комочек в солнечном сплетении взорвался и растёкся ледяными иголочками по всему телу. Алисе захотелось сделать шаг назад. Или бежать. Прямо сейчас. Не дослушивая, не досматривая, к чёрту комиссионные, к чёрту мамины долги – просто бежать, пока ноги несут.

– Отражения врут, – сказал он.

– А, ну да, – она нервно усмехнулась. Усмешка получилась кривая, дерганая, больше похожая на гримасу. – Моё тоже врёт. Каждое утро показывает какую-то помятую тётку, хотя я на самом деле цвету и пахну. Модель, блин, под прикрытием.

Он не улыбнулся.

Даже бровью не повел.

Просто смотрел. Своими темными, глубокими глазами, в которых не отражалось ничего. Даже света.

– Пойдёмте дальше, – сказал он и вышел первым. Бесшумно, как тень.

Алиса выдохнула. Шумно, со свистом, будто все это время задерживала дыхание. Нервы, конечно, железные (кованые, закаленные общением с мамой и жизнью в Зареченске), но этот мужик реально выбивает из колеи. Либо социофоб с тяжелой формой мизантропии, либо реально не в себе. Хотя, может, просто стеснительный? Такие огроменные экземпляры иногда стеснительными бывают. Комплексуют из-за роста. Или из-за голоса. Или потому что в детстве дразнили.

Следующая комната оказалась кухней.

Здесь было светлее – окно не заколочено досками, просто занавешено чёрной тканью. Плотной, тяжелой, явно не из магазина – такими обычно завешивают окна в бомбоубежищах или в моргах, чтобы случайные прохожие не заглядывали внутрь. Ткань висела складками, собирая пыль, и от этого комната напоминала траурный зал.

Алиса подошла к окну, отдёрнула край. В щель между тканью и подоконником брызнул дневной свет – такой яркий после полумрака, что глаза защипало. Она зажмурилась на секунду, потом обернулась.

– А это зачем? – спросила она, кивая на ткань. – Вы от света прячетесь? Или вам солнце противопоказано? Типа аллергия на ультрафиолет? Знаете, есть такая болезнь – фотодерматит. У подруги моей мамы. Она в темноте сидит, как крот, зато кожа – как у младенца. Правда, характер – как у дракона.

Демид стоял у стола. Водил пальцем по поверхности – медленно, задумчиво, будто рисовал что-то невидимое. Палец оставлял в пыли чёткий след, и Алиса вдруг поняла, что пыль здесь лежит таким ровным слоем, что в ней можно писать письма.

– Мешает, – сказал он.

– Мешает? – она обернулась, вцепившись взглядом в его лицо. – Чему?

– Работать, – он поднял глаза от стола. – Думать.

– А, ну да, – Алиса кивнула. Кивок вышел слишком бодрым, слишком деланным. – Я тоже лучше думаю в полной темноте. Особенно когда ищу носки. Или ключи. Или смысл жизни. Кстати, пыль у вас – зачёт. Прямо коллекционная. Таким слоем только археологов радовать. Лет через тысячу раскопают и скажут: «Смотрите, здесь жил человек, который принципиально не пользовался тряпкой».

Он поднял на неё глаза.

В них мелькнуло что-то. То ли раздражение, то ли интерес – с ним вообще сложно было понять. Лицо как каменная маска, только в глазах иногда проскальзывало что-то живое. На секунду. И снова пряталось в глубину.