Айрина Лис – Колодец, пахнущий мёдом (страница 3)

Алиса оделась быстро: джинсы обтянули бедра, сапоги на плоской подошве привычно обхватили ноги, куртка – легкая, осенняя, сегодня обещали дождь. В зеркало в прихожей посмотрела мельком: ну, нормально. Лицо есть (бледновато, но румяна поправят), документы в сумке (папка с логотипом агентства, договоры, доверенности, всё как надо), язык острый (никуда не делся, хоть и притупился слегка за утро). Поехали.

– Я ушла! – крикнула в сторону кухни.

– Ага, – донеслось в ответ сипло, с хрипотцой. И следом, уже тише, будто мама говорила сама с собой, глядя в тарелку с черной яичницей: – Только там правда не задерживайся. Говорят, он нехороший.

– Мам, – Алиса закатила глаза уже в закрытую дверь.

За дверью пахло подъездом: сыростью, кошками и какой-то застарелой, въевшейся в стены тоской. Алиса глубоко вздохнула и начала спускаться по лестнице. Сапоги стучали по бетону: цок-цок-цок.

Впереди был особняк, чокнутый хозяин и шанс на нормальную жизнь.

Или на очень веселые неприятности.

Особняк стоял на окраине, там, где город уже заканчивался – не плавно, а с размаху, будто споткнулся о последнюю пятиэтажку и решил, что дальше идти смысла нет. За ним начинался лес. Настоящий, черный, с высоченными соснами, которые шумели так, словно перешептывались о чем-то своем, древнем и не предназначенном для человеческих ушей.

Район, конечно, – дальше только волки. Да и те, наверное, предпочитают держаться подальше.

Алиса огляделась. Соседи? Ближайший дом маячил метрах в трехстах, и тот, судя по виду, давно заброшен: окна – черные провалы, крыша просела, и в палисаднике разросся бурьян выше человеческого роста. Идеально для тех, кто любит тишину и не боится, что ночью кто-то постучит в окно. Или не постучит, а просто будет стоять и смотреть. Молча. Долго.

Алиса вылезла из своей старенькой «Логаны», хлопнула дверью – звук получился какой-то жалкий, одинокий, сразу же проглоченный тишиной, – и уставилась на дом.

Дом был красивый. Старый, купеческий, с резными наличниками, которые когда-то, наверное, белили любовно, каждую завитушку выводили. Окна – высокие, узкие, как бойницы, крыша покрыта зеленой от времени черепицей, похожей на рыбью чешую. Но запущенный. До такой степени, что хотелось спросить: «Ты как вообще, держишься? Может, скорую вызвать?» Краска облупилась и висела лохмотьями, крыльцо перекосило так, что оно напоминало рот старухи с выбитыми зубами, а окна на первом этаже были заколочены досками крест-накрест – грубо, наспех, будто кто-то очень хотел, чтобы внутрь не заглядывали. Сад за домом зарос до неприличия: лопухи выше пояса, крапива стеной, и в этой зеленой чаще угадывались очертания старых яблонь, которые уже не плодоносили, а просто стояли, как свидетели забытой эпохи.

– Ну и дыра, – сказала Алиса вслух. Голос прозвучал сиротливо в этой глуши, даже эхо не отозвалось. – Зато комиссионные – мечта!

Она полезла в сумку за телефоном, чтобы сфотографировать фасад для базы, и тут сзади скрипнуло.

Калитка.

Звук был такой, будто кто-то провел ржавым ножом по стеклу – визгливый, тягучий, с противным металлическим дребезжанием. Алиса обернулась. Резко, всем корпусом, и сумка на плече дернулась, больно ударив по бедру.

В калитку входил он.

Огромный. Реально огромный – под два метра, с такими плечами, что в дверной проем он, наверное, входит только боком, и то с усилием, как шкаф, который зачем-то решил прогуляться. Одет в старое пальто – длинное, темное, не по погоде теплое, которое висело на нем как на вешалке: велико размера на два, рукава закрывают пальцы, плечи свисают. Но под этой тканью угадывалась мощь. Тяжелая, звериная, от которой хотелось сделать шаг назад, но Алиса сделала шаг вперед. Привычка.

Лицо… лицо было как у тех людей, которые уже всё видели и ничего не хотят. Темные глаза, глубоко посаженные, смотрели из-под навеса лобных костей с тяжелой, давящей внимательностью. Под глазами залегли синие тени – или недосып, или что-то другое, от чего лучше держаться подальше. Скулы острые, как лезвия, губы сжаты в тонкую линию – ни улыбки, ни приветствия, просто линия, прямая и твердая. Волосы темные, чуть длиннее, чем надо, небрежно падают на лоб – то ли модно, то ли просто нет времени стричься.

Лет около тридцати пяти. Но выглядел он так, будто время над ним не властно: могло быть и двадцать пять, и все пятьдесят – не поймешь. Такие лица бывают у людей, которые живут вне обычных человеческих измерений.

Алиса внутренне сжалась. Прямо в животе, под ребрами, все подобралось в тугой узел. Потому что такие взгляды, которыми он на нее смотрел, обычно бывают у психиатров перед тем, как выписать рецепт, или у следователей, которые уже знают, что ты взяла эту чертову взятку, и просто ждут, когда ты сознаешься. Они видят тебя насквозь. До костей. До самого дна. И уже приговорили.

Но Алиса была не из пугливых. Точнее, пугливых, но с реакцией, выработанной годами выживания в Зареченске и общения с собственной матерью: «Нападать в ответ, пока не съели».

Она улыбнулась. Широко, ярко, включая самую обаятельную улыбку из своего риелторского арсенала – ту, которая обычно заставляла клиентов подписывать договоры, не глядя. Щеки напряглись, глаза сощурились, голос взял нужную, бойкую высоту:

– О, а вы, видимо, местное привидение? А я думала, они только в полночь выходят. Придется накинуть процент за моральный ущерб.

Он остановился в двух шагах. Смотрел сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего – ни удивления, ни злости, ни интереса. Только тяжелая, темная вода, в которой не видно дна. Ветра не было, но Алисе показалось, что от него потянуло холодом – сырым, подвальным, каким пахнет от старых камней, забытых могил и тех мест, куда солнце не заглядывает уже лет сто.

Молчал.

Долго. Так долго, что тишина начала звенеть в ушах, а воздух между ними стал густым, как кисель.

Алиса почувствовала, как под этим взглядом у нее начинает чесаться нос. Предательски так, настойчиво, как будто внутри завелся маленький муравейник. Ну же, твою мать, скажи хоть что-нибудь. Ругнись. Плюнь. Пошли меня куда подальше, в конце-то концов! Что ты молчишь, как рыба об лед? Как памятник? Как сфинкс хренов?

– Демид, – наконец сказал он. Голос низкий, глухой, с легкой хрипотцой – такой звук бывает, если говорить в пустую бочку или в колодец. – Я хозяин.

– Алиса. Риелтор. Приехала продавать вашу недвижимость и, возможно, спасти от депрессии. Двойной тариф, кстати, за психологическую помощь. Тоже включим в договор?

Он моргнул. Один раз. Медленно, как сова. Веки опустились и поднялись с ленивой грацией существа, которое не привыкло спешить.

И вдруг Алисе показалось, что в уголках его губ дернулось что-то похожее на усмешку. Крошечное, мимолетное, как тень от пролетевшей птицы. Или не показалось. Может, просто нервный тик. У таких молчаливых типов часто бывают тики. Или топор в сарае. Одно из двух.

– Зайдите в дом, – сказал он, проходя мимо нее к крыльцу. От него пахло сыростью, табаком и еще чем-то… старым. Как от бабушкиного сундука на чердаке, в котором хранят пожелтевшие кружева и письма с фронта. Тяжелый, сладковатый запах времени. – Я покажу.

– Экскурсия? – Алиса пошла за ним, стараясь не отставать – ноги у него были длинные, шагал широко, и ей приходилось семенить, чтобы держаться рядом. – Шикарно. Люблю халявные экскурсии. Бесплатно и с интересным мужчиной – вообще мечта. Там у вас правда алтарь в подвале? А то клиенты спрашивают. Знаете, как люди любят страшилки? «Дом с привидениями» продается быстрее, чем просто «дом».

Он остановился на крыльце, обернулся. Посмотрел сверху вниз. В этом взгляде мелькнуло что-то – то ли усталость, то ли легкое удивление, что этот шумный, яркий человек до сих пор не задохнулась от собственной болтовни.

– Нет.

– Жаль. Было бы что в объявлении написать. «Продается дом с уникальным алтарем для жертвоприношений. Соседи не помеха. Отличная транспортная развязка. Рядом лес, грибы, ягоды и духи предков». Представляете, какой спрос?

– Вы всегда так много говорите? – спросил он. Без злости, без раздражения – скорее с клиническим интересом, как будто изучал новый, неизвестный науке вид попугаев.

– Только когда нервничаю, – выпалила Алиса и тут же прикусила язык. Зубы сомкнулись на кончике языка, больно кольнуло. Черт. Черт, черт, черт. Сдала себя с потрохами. Профессиональный риелтор, мать его, семи пядей во лбу, называется. Пришла, увидела, проговорилась.

Он снова посмотрел на нее. Теперь внимательнее. Взгляд стал острее, как будто он навел резкость, и в этой темной воде вдруг что-то блеснуло. Увидел что-то, чего не ожидал. Какую-то мелочь. Трещинку в броне.

– Не нервничайте, – сказал он и открыл дверь. Петли заскрипели – протяжно, жалобно, будто их пытали. – Я не кусаюсь.

– А жаль. Кусачие мужчины – это сексуально.

Она ляпнула это автоматически, просто чтобы заполнить тишину, которая снова начала сгущаться, и тут же поняла, что сказала что-то не то. Потому что он замер на пороге, и спина его под старым пальто напряглась. Прямо видно было, как под тканью перекатились мышцы – тяжело, как барсы в клетке.

– Заходите, – бросил он, не оборачиваясь. Голос сел еще ниже, стал совсем глухим.

Алиса вздохнула, поправила сумку на плече (ремень впился в ключицу, папка с документами больно давила в бок) и шагнула в темноту.