Айрина Лис – Колодец, пахнущий мёдом (страница 2)

Пила валерьянку. Плакала. Плакала не по отцу – Демид видел, – а от облегчения. И стыдилась этого. Стыд висел в воздухе, горький и липкий, как дым дешевых сигарет.

Демид стоял у окна и смотрел в сад. Там, в глубине, за лопухами, чернел колодец. Из окна его было почти не видно – только краешек сруба, темный, мокрый после ночного дождя.

Он чувствовал это. Тот, кто там жил, смотрел на него в ответ. Взгляд был тяжелый, маслянистый, как пятно на воде. И улыбался.

А еще Демид чувствовал, что внутри него, там, где раньше было тепло и страшно, теперь пустота. Не больно, нет. Просто пусто. Холодная, влажная пустота, как камень на дне колодца, до которого никогда не достает солнце. И в этой пустоте что-то шевелится. Ждет. Дышит в такт.

«Теперь мы друзья навек, маленький хозяин», – прошелестело в голове. Голос был ласковый, липкий, сладкий, как патока. – «Я буду беречь тебя. От всех. Только наш секрет. Только наш».

Мать подошла, обняла его за плечи, прижала к себе. Пахло от нее валерьянкой, луком и тем самым привычным страхом, только теперь страха не было. Был только пепел. Демид не чувствовал тепла. Он чувствовал только сырость – противную, въедливую, – и запах тины, который навсегда впитался в его кожу, въелся в поры, смешался с потом.

Ему было семь лет, и лето только начиналось. Солнце пекло немилосердно, трава сохла и желтела на глазах, и мир вокруг шумел, жил, дышал.

А в колодце кто-то ждал, когда мальчик подрастет. Ждал терпеливо, сыто облизываясь в темноте, перебирая длинными бледными пальцами.

Чтобы начать настоящую игру.

ГЛАВА 1

Настоящее время

Алиса ненавидела утро.

Не утро как время суток – с этим еще можно было бы договориться, если бы утро начиналось в полдень, за окном шел дождь, а в руке была кружка с нормальным, крепким кофе. Она ненавидела сам процесс: открыть глаза и понять, что ты всё еще в этой квартире (потолок с желтым разводом от соседей сверху), в этом городе (за окном серо, хоть плачь), в этой жизни (мама на кухне уже успела сжечь масло и накатить стопку). И надо вставать.

За окном орала бензопила. Не просто работала, а именно орала – визгливо, натужно, с таким злобным подвывом, будто сосед дядя Коля пилил не доски для бани (которую он собирался построить уже лет десять), а живого человека, и человек этот отчаянно сопротивлялся. Под окном брехала собака – кто-то мелкий, истеричный, с лаем, похожим на треснутый звонок будильника. Из кухни тянуло горелым: мама опять пыталась пожарить яичницу и, судя по запаху, в очередной раз довела масло до состояния тактического напалма.

– Алиска! – донеслось из кухни. Голос у мамы был сиплый, с утра он всегда был сиплый – низкий, прокуренный, с хрипотцой человека, который лег спать всего пару часов назад. – Яичницу будешь?

– Буду, – крикнула Алиса в подушку. Подушка пахла пылью и вчерашними слезами (чужими, из сериала, но все равно). – Но не эту.

– А че не так?

– А то, мам.

Она села на кровати, потянулась, хрустнув шеей – позвонки отозвались сухим дробным щелчком, как переключатель скоростей в старой машине, – и посмотрела на себя в треснутое зеркало шкафа. Зрелище было тоскливое. Волосы торчали в разные стороны, как у взбудораженного воробья, под глазами залегли синяки – лиловые, с желтизной по краям, будто кто-то аккуратно, с чувством, поработал кулаками. На плече – красный след от молнии подушки: спала как убитая, хоть и не пила. Рожа, конечно, еще ничего, считай, двадцать восемь – не сорок, но если так дальше пойдет, к тридцати можно будет сразу в морг без грима. Сэкономят на косметичке.

Алиса натянула растянутый серый свитер – из той категории одежды, которую уже нельзя носить на люди, но для дома самое то: катышки на локтях, воротник резинкой, пятно от кофе на животе, возраст которого давно перевалил за год. Сунула ноги в тапки с убитыми задниками (левая тапка норовила слететь при каждом шаге, но расстаться с ней было жалко – привыкла) и поплелась на кухню.

Мама сидела за столом, подперев щеку рукой. В этой позе было что-то от античной статуи, которую застали врасплох и не успели доделать. Перед ней стояла тарелка с углём, который когда-то был яйцом, и пустая стопка. По запаху – пила не воду. Запах шел тяжелый, кисловатый, с отчетливой спиртовой нотой – дешевый коньяк или хорошая самогонка, смешанная с утренним перегаром и дешевыми сигаретами.

– Доброе утро, – сказала Алиса, убирая стопку в мойку. Стекло звякнуло о нержавейку – тонко, жалобно, как последний предупредительный. Мама проводила стопку взглядом, но промолчала. Только дернула щекой, будто проглотила что-то горькое. Начало дня было многообещающим.

– Ты на работу? – спросила мама. Голос сел еще сильнее – теперь говорила так, будто у нее во рту наждачная бумага.

– Ага. У меня сегодня великий день. Продаю особняк на окраине.

– Тот, который с привидениями? – мама хмыкнула, полезла в пачку за новой сигаретой. Пачка была мятой, последняя. Завтра опять просить будет. – Кому он нужен?

– Мне нужен. Комиссионные там – мама не горюй. Если продам, закроем твои долги в ларьке и купим тебе нормальные таблетки.

Алиса сказала это буднично, как о чем-то само собой разумеющемся, но внутри кольнуло. Остро, коротко, как иголкой. Долги в ларьке – это звучало почти смешно. Если бы не было так стыдно.

– Не надо мне таблеток, – мама закурила прямо на кухне, хотя Алиса сто раз просила этого не делать. Сигарета затлела, дым пополз вверх тонкой серой змейкой, завиваясь у плафона. – Я сама справлюсь.

– О да, – Алиса налила себе кофе из турки. Кофе был жидкий – мама экономила, сыпала половину от нормы, и жидкость в чашке имела цвет грязной воды из лужи после хорошего ливня. Такой кофе даже бодростью не пах, только горечью и утренним поражением. – Ты отлично справляешься. Еще пара месяцев такого «справляешься», и мы будем жить в картонной коробке на вокзале. Я буду просить милостыню, а ты – собирать бутылки. Идеальный план на старость. Пенсионный фонд отдыхает.

– Язва.

– Научилась у лучших.

Алиса пила кофе стоя, глядя в окно. Город Зареченск просыпался. Это был не тот нежный, розовый рассвет, который показывают в кино под романтическую музыку. Это было серое, липкое утро, которое выползало из-за труб теплоцентрали, как похмелье после дешевого портвейна. Серые пятиэтажки тянулись к небу облезлыми боками, грязь на дорогах блестела жирным налетом в свете редких фонарей, а мужик в трениках выгуливал такую же серую, неопределенной породы собаку. Оба выглядели так, будто уже всё поняли про эту жизнь и просто дотягивают срок.

Романтика.

В путеводителях про Зареченск пишут: «Город с богатой историей и уникальной атмосферой провинциального уюта». Врут. Врут сладко и нагло, как цыганки на вокзале. Ни хрена там нет, кроме заброшенного завода, который развалили еще в девяностых (стоит теперь, как скелет доисторического чудовища, и по ночам, говорят, там матерятся пьяные и воют собаки), да трех работающих предприятий, где платят копейки – ровно столько, чтобы не сдохнуть с голоду, но и не хватило бы на билет отсюда. Нормальные люди из Зареченска валят. При первой возможности, с вещами, без оглядки, как с тонущего корабля. А те, кто остался, либо спиваются, либо уже спились.

Алиса осталась. Потому что мама. Потому что «доча, ты же меня не бросишь?» – этот вопрос был произнесен таким тоном, будто бросить ее – все равно что пнуть слепого котенка. Потому что стыдно. И страшно. А вдруг и правда сопьется без нее? Хотя куда уж больше. Казалось бы, потолок достигнут, ан нет – русский человек всегда найдет, куда падать дальше.

В кармане завибрировал телефон. Рабочий. Завибрировал настойчиво, с каким-то даже злым упорством, будто тоже не выспался.

– Алло?

– Алиса Сергеевна? Это Петров из «Горстрой-инвест». Я по поводу особняка. Вы документы подготовили?

Голос у Петрова был такой, каким обычно сообщают плохие новости: маслянистый, сочувственный, с ноткой злорадства глубоко внутри.

– Конечно, Иван Петрович. Всё в лучшем виде. Сегодня в одиннадцать встреча с хозяином, подпишем предварительный договор, и можно выходить на сделку.

Пауза. В трубке зашуршало – Петров, видимо, мялся на месте, переступал с ноги на ногу, как нашкодивший школьник перед кабинетом директора.

– С хозяином? – переспросил он и замялся еще сильнее. – Вы это… поосторожнее там. Слышала, что про него говорят?

– Что он чокнутый? – Алиса усмехнулась, поправила свитер, который под курткой все равно никто не увидит. – Иван Петрович, я в Зареченске родилась и выросла. У нас тут каждый второй чокнутый. Первый – мой бывший. Демон, а не человек, до сих пор икается, как вспомню. Так что не пугайте, я пуганая. Меня жизнью так пугали – мало не покажется.

– Ну смотрите. Я предупредил.

Он отключился. Алиса убрала телефон в карман джинсов и допила кофе. Жидкость была теплая, горькая и совершенно бесполезная. Как этот разговор.

Чокнутый. Колдун. Черный риелтор. В городе про Демида чего только не говорили. Что он людей в подвале держит (старый подвал, сырой, с пауками – кому он нужен, этот подвал?), что у него там алтарь (на алтаре, надо полагать, свечки из «Магнита» и фотографии врагов), что он может сглазить так, что неделю поносом мучиться будешь. Чушь собачья. Просто мужик богатый, дом у него старый – с башенками, с историей, с теми самыми слухами, которые только прибавляют цены на рынке недвижимости, если правильно подать. Ни с кем не общается. В провинции это уже диагноз, да. Но не ее, Алисина, проблема. Ее проблема – мама, долги в ларьке и жидкий кофе по утрам. А Демид… Демид – это ключ к решению всех проблем. Или очередной провал.