Айрина Лис – Как приручить кошмар, или Некромантия для чайников (страница 8)

Кухня располагалась в цокольном этаже, под главным залом, и попасть туда можно было по узкой винтовой лестнице, которая шла вниз, в темноту, и, кажется, слегка вибрировала под ногами. Женя спускалась осторожно, считая ступени (их оказалось тридцать семь, и три из них были сколоты), и по мере спуска запах менялся. К привычной уже сырости и плесени добавились новые ноты: что-то кислое, что-то горелое и что-то, очень напоминающее чеснок. Последнее вселяло надежду.

Кухня оказалась помещением, которое лучше всего описывалось словами «готический шедевр коммунального разложения». Потолок терялся в темноте, но даже при свете гнилушек было видно, что он покрыт слоем копоти такой толщины, что с него свисали настоящие сталактиты — только не известковые, а жировые. Плита, занимавшая целую стену, была размером с небольшой автомобиль и работала, судя по багровому свечению в недрах, на магических кристаллах. Поверхность плиты была уставлена кастрюлями, сковородками, горшками и одной гигантской жаровней, в которой что-то булькало и вздыхало. Пол когда-то был выложен плиткой, но теперь плитка угадывалась лишь островками среди наслоений грязи, пролитого супа и засохшего теста. В углу, подперев стену, стояла метла. Метла выглядела так, словно её использовали не для подметания, а для ритуальных боёв с особо агрессивными гостями.

А посреди всего этого великолепия стояла Глаша.

При дневном (вернее, при гнилушечном) свете она выглядела ещё внушительнее. Ростом Глаша была чуть выше Жени, но за счёт массивного передника и чепца, надетого на голый череп, казалась крупнее. Её скелет был облачён в одежду, которая когда-то была форменным платьем кухарки, а теперь представляла собой многослойный памятник кулинарных побед и поражений. В правой руке Глаша держала половник. Половник был размером с весло, и Женя догадывалась, что основная его функция — не размешивание супа.

Глаша заметила Женю сразу — пустые глазницы повернулись к двери, стоило той переступить порог. Скелет замер на мгновение, потом издал звук. Звук был сложный: нижняя челюсть стукнула о верхнюю, шейные позвонки хрустнули, а половник совершил короткое, но выразительное движение в воздухе, описав дугу. Женя интерпретировала это как «явилась-таки, живая нахлебница».

— Доброе утро, — произнесла Женя тоном, которым обычно начинала переговоры с разгневанными читателями, требовавшими книгу, которой не было в наличии. — Меня зовут Евгения Дмитриевна. Я — новый сотрудник. Архивариус. Мы вчера уже виделись, но обстоятельства были не самые располагающие к беседе.

Глаша склонила череп набок. Жест был настолько человеческим, насколько это вообще возможно для скелета. Потом она дважды стукнула половником по столу. Бум. Бум. Медленно. Многозначительно.

— Я понимаю, что моё появление может показаться вам… нежелательным, — продолжила Женя, не отводя взгляда от пустых глазниц. — Вы привыкли к определённому порядку вещей. Замок, трое скелетов, лорд Мрачный, тишина, запустение. И тут появляюсь я — живая, чужая, да ещё и с блокнотом. Это может раздражать.

Глаша издала новый звук — на этот раз он был похож на скрип старого дерева, но в нём слышалась нотка любопытства. Или издёвки. Или того и другого сразу.

— Однако, — Женя сделала шаг вперёд, — я здесь не для того, чтобы нарушать ваш порядок. Я здесь, чтобы его наладить. Я видела бумаги лорда Мрачного. У него долги. Огромные долги. Если мы не решим эту проблему в ближайшее время, замок опечатают, имущество конфискуют, а всех сотрудников — включая, простите, вас — отправят на принудительные работы. Или того хуже — расформируют.

Глаша замерла. Половник в её руке дрогнул. Женя поняла, что попала в точку. Расформирование скелетов — это, вероятно, местный аналог увольнения. И, судя по реакции Глаши, увольнения здесь боялись даже те, у кого не было нервной системы.

— Я предлагаю сотрудничество, — сказала Женя. — Вы — профессионал. Это видно. Кухня в запустении, но это не ваша вина — с таким оборудованием и такими ресурсами даже гений кулинарии не развернётся. Но вы — единственная, кто держит этот замок на плаву. Я уважаю это.

Глаша медленно опустила половник. Её челюсть дёрнулась — один раз, коротко. Женя рискнула интерпретировать это как «продолжайте».

— У меня есть деловое предложение, — Женя подошла ближе. — Я беру на себя документы, финансы, организацию. Вы — кухню и всё, что с ней связано. Но мне нужно понимать, с чем мы работаем. Давайте проведём инвентаризацию. Что у вас есть из продуктов? Что работает, что не работает? И, самое главное, — Женя выдержала паузу, — я слышала, что вы готовите борщ.

В глазницах Глаши что-то блеснуло. Возможно, это был отражённый свет гнилушек. А возможно — вековая гордость.

— Борщ, — повторила Женя. — Я хочу его попробовать.

Реакция Глаши была мгновенной и бурной. Скелет издал звук, который Женя не смогла классифицировать — что-то среднее между скрежетом и всхлипом. Половник взлетел в воздух и с грохотом обрушился на стол. Челюсть задрожала. Пальцы, костяные, длинные, сжались в кулаки. Потом разжались. Глаша отвернулась.

Женя поняла. Это была не ярость. Это была боль.

— Вы не можете его пробовать, — тихо сказала она. — У вас нет вкусовых рецепторов. Вы готовите по памяти. По запаху. По интуиции. Но вы никогда не знаете, каков он на вкус.

Глаша не оборачивалась. Её плечи (ключицы, лопатки — всё, что от плеч осталось) мелко дрожали. Это было самое трагическое зрелище, которое Женя видела за свою жизнь и посмертие. Бессмертная кухарка, обречённая готовить, но никогда не знать результата.

— У меня есть предложение, — сказала Женя. — Я буду вашим дегустатором.

Глаша медленно обернулась.

— У меня есть язык, — продолжила Женя, — и я умею описывать вкусы. Профессионально. В моей библиотеке был отдел кулинарной литературы, и я прочитала всё — от «Книги о вкусной и здоровой пище» до «Молекулярной гастрономии для начинающих». Я смогу описать вам вкус так, что вы поймёте. Не просто «вкусно» или «невкусно», а — детально. Кислинка, сладость, соль, текстура, послевкусие. Сможете по моим описаниям корректировать рецептуру.

В кухне повисла тишина. Даже бульканье в кастрюле, кажется, стихло. Глаша смотрела на Женю своими пустыми глазницами, и в этой пустоте читалось что-то, чему Женя не могла подобрать название. Надежда? Нет, осторожнее. Осторожная, недоверчивая, но жгучая, как голод, надежда.

Глаша протянула руку — ту, что не держала половник — и взяла с плиты небольшую поварёшку. Потом подошла к самому большому котлу, тому, что булькал в углу, зачерпнула и, держа поварёшку перед собой, медленно, торжественно, приблизилась к Жене. Это было похоже на ритуал. На передачу священного артефакта.

Женя приняла поварёшку. От неё шёл пар — густой, ароматный, пахнущий свеклой, капустой, томатом и чем-то ещё, неуловимым, как будто в бульон добавили щепотку воспоминаний. Она подула на жидкость и сделала глоток.

Мир остановился. Вкус был… нет, не так. ВКУС БЫЛ. Огромный, многогранный, сложный, как симфония, сыгранная оркестром из овощей и специй. Сначала ударила свекла — насыщенная, земная, с лёгкой сладостью. Потом вступила капуста — хрусткая, но уже размягчённая варкой, отдающая сок. Томат дал кислоту — но не резкую, а мягкую, обволакивающую. Бульон был наваристым, густым, с привкусом костного мозга и чего-то копчёного. А в самом конце, шлейфом, пришёл чеснок — острый, живой, пробуждающий.

Но было и что-то ещё. Что-то, что Женя не могла сразу идентифицировать. Какая-то нота, которая не вписывалась в общую картину, но не портила её, а делала… странной. Как будто в супе плавала крошечная, невидимая капля тревоги.

— Так, — сказала Женя, опуская поварёшку. Глаша подалась вперёд. — Буду описывать. Записывайте. Мысленно.

Глаша кивнула. Женя сделала ещё глоток, прикрыла глаза и начала:

— Свекла. Достаточно. Цвет насыщенный, рубиновый, глубокий. Но есть нюанс — она чуть переварена, потеряла микро-текстуру. Если убавить время варки на две минуты, будет идеально. Капуста — отлично. Хруст присутствует, но не назойливый. Томат — хорош. Кислота сбалансирована. Соли — достаточно. Но…

Она сделала паузу. Глаша замерла.

— Есть нота, — сказала Женя, подбирая слова. — Горьковатая. Нет, не горькая — угрюмая. Как будто в бульоне растворена какая-то печаль. Чеснок пытается её перебить, но не может. Чеснок здесь — как солдат в засаде. Он должен вытеснить эту ноту, но у него не хватает сил. Нужно больше чеснока. И, возможно, чуть сахара. Не для сладости — для баланса. Чтобы кислота, соль и эта… угрюмость… пришли в равновесие.

Глаша слушала. Её череп был неподвижен, но Женя готова была поклясться, что видит, как в пустых глазницах вращаются невидимые шестерёнки. Через секунду скелет резко развернулся, схватил с полки головку чеснока, одним движением раздавил её о край стола и бросил в котёл. Потом взял щепотку сахара (Женя увидела, что сахар хранится в банке с надписью «Смертельно опасный яд. Не трогать» — видимо, от воров), добавил в борщ и начал размешивать. Движения её были быстрыми, точными, почти яростными.

Через минуту она снова зачерпнула и протянула Жене. Та попробовала. И улыбнулась.

— Вот теперь — идеально, — сказала она. — Угрюмость ушла. Чеснок победил. Сахар сгладил углы. Это не просто борщ. Это борщ победителя.