Айрина Лис – Как приручить кошмар, или Некромантия для чайников (страница 2)

В контейнере лежал аккуратно нарезанный сыр (три ломтика, не больше и не меньше), четыре хлебца (ржаных, с отрубями, потому что после тридцати нужно следить за фигурой, хоть и не для кого) и маслины. Десять штук. Крупные, с косточками, маслянисто-чёрные, купленные в отделе «Деликатесы» соседнего супермаркета. Женя любила маслины. Они были похожи на маленькие, идеально отполированные ядра, наполненные вкусом. И их было легко считать.

Она аккуратно разложила еду на бумажной салфетке (тоже подписанной — не по необходимости, а по привычке) и приступила к трапезе. Сыр был вкусным, хлебцы — пресными, но полезными, а маслины... маслины пахли Грецией. Вернее, так Женя представляла себе Грецию, в которой никогда не была. Море, солнце, оливковые рощи, красивые загорелые люди, которые не сидят в душных библиотеках, а танцуют сиртаки и пьют вино.

— Когда-нибудь, — прошептала она, беря первую маслину, — я брошу всё и уеду. Буду ходить босиком по пляжу, есть виноград и не заполнять никакие отчёты.

Это была ложь, и она это знала. Она никогда никуда не уедет. Потому что бросить всё — значит оставить книги, картотеку, формуляры. Оставить порядок. А без порядка Женя Задорожная не могла дышать. Порядок был её кислородом, её бронёй, её смыслом.

Первая маслина отправилась в рот. Вкус был насыщенным, солоноватым, с лёгкой горчинкой, которая придавала ему благородство. Женя зажмурилась от удовольствия, и мысли её потекли в привычном направлении — работа.

Квартальный отчёт. Осталось заполнить раздел «Списание ветхой литературы». Там был пункт 4.2, который требовал особого внимания. «Причины списания: залитие неизвестной жидкостью, предположительно, кофе с сахаром (степень 3)». Женя взяла ручку и уже занесла её над бланком, но тут в голову ей пришла одна мысль — из тех, что приходят внезапно и кажутся гениальными.

— А что, если неизвестная жидкость — это не кофе? — пробормотала она, глядя на потолок. — Вдруг это чай? Или какао? Или... какой-нибудь компот?

Она представила себе читателя, который приходит в библиотеку с банкой компота. Сидит, читает «Основы почвоведения», пьёт компот. Компот проливается. Читатель в ужасе убегает, оставляя книгу на произвол судьбы. Агрономическая катастрофа.

— Нет, это абсурд, — решила Женя и улыбнулась собственным мыслям. — Степень три — это точно кофе. Кофейное пятно имеет характерный коричневатый оттенок с более тёмным контуром и желтоватым ореолом. У чая ореол менее выражен. У компота — более расплывчатый и липкий на ощупь.

Она записала эту мысль на полях черновика, рядом с пометкой «Разработать классификатор пятен для актов списания». Это была шутка. Отчасти. Женя никогда не была до конца уверена, где заканчивается её ирония и начинается профессиональная деформация.

Вторая маслина. Вкус такой же насыщенный, но теперь Женя заметила новый оттенок — лёгкую кислинку, которая появляется, когда маслина чуть перезрела. Она задумалась о том, что в мире, наверное, существует кто-то, кто классифицирует маслины по степени зрелости. И о том, что это, возможно, её родственная душа.

— Если существует классификатор маслин, он должен знать о кислотности, — сказала она себе и усмехнулась. — И о том, что косточка должна легко отделяться от мякоти. И о том, что...

Третья маслина была самой крупной. Женя посмотрела на неё с уважением — как смотрят на достойного противника перед решающей схваткой. Мякоть у неё была тугой, глянцевый бок так и манил, и Женя, не медля больше ни секунды, отправила её в рот.

Вкус был идеальным. Именно таким, каким и должен быть вкус вечности, законсервированной в масле и соли. Женя прожевала, проглотила...

И вот тут-то всё и произошло.

Вдох. Самый обычный вдох, который человек делает, когда прожёвывает пищу. Но что-то пошло не так. Что-то — а именно, чёртова косточка от маслины, которую Женя, увлёкшись мыслями о БАМе и компоте, забыла выплюнуть, — проскочила не в то горло. Не в то. Вместо пищевода она угодила прямо в трахею, перекрыв поток воздуха с точностью пробки, затыкающей бутылку шампанского.

Первой реакцией было неверие. Полное, абсолютное, какое-то даже философское неверие. Женя моргнула, попыталась вдохнуть — и не смогла. Потом ещё раз. Ещё. Воздух не шёл. Лёгкие, привыкшие за двадцать девять лет к бесперебойной работе, вдруг оказались отрезанными от внешнего мира.

— М-м-м? — произнесла она, но звук получился тихим, сиплым, каким-то нечеловеческим.

Паника ещё не пришла. Паника — это вообще странная штука: она никогда не приходит сразу. Сначала приходит аналитический шок. Женя сидела и думала — очень быстро, как она привыкла думать в кризисных ситуациях (а кризисной ситуацией она до этого момента считала пропажу читательского билета из базы данных).

Так, сказала она себе. Инородный предмет в дыхательных путях. Косточка от маслины. Размер: приблизительно 1,5 сантиметра в длину, 0,8 в ширину. Форма: эллипсоидная, заострённая с одного конца. Прогноз: неблагоприятный.

Она попыталась кашлянуть. Кашель — это древний, проверенный эволюцией механизм освобождения дыхательных путей. Тысячи поколений приматов кашляли до неё, выплёвывая кости, хрящи и прочие несъедобные части добычи. Но пращуры Жени Задорожной ели мамонтов, а не маслины. И кашель не помог.

Вместо мощного, очищающего звука из горла вырвался жалкий, сиплый хрип. Косточка сидела крепко, словно приклеенная. Женя почувствовала, как в груди начинает нарастать давление — тёплое, тяжёлое, как будто кто-то медленно наливал ей в лёгкие расплавленный свинец.

Вот теперь пришла паника.

Она вскинула руки к горлу — классический жест задыхающегося человека, который она сто раз видела в фильмах и всегда считала театральным. Оказалось, это рефлекс. Древний, как сам человек. Инстинкт заставляет хвататься за горло, словно можно разорвать кожу и выпустить невидимого врага наружу.

В глазах начало темнеть. Не так, как темнеет, когда выключают свет, а иначе — по краям, исподволь, словно кто-то медленно сводил диафрагму объектива. Мир сужался до размеров туннеля. Женя видела только свой стол — край бланка, контейнер с оставшимися маслинами, ручку «Pilot» синего цвета, салфетку с крошками. Всё это вдруг показалось невероятно, непередаваемо важным. Салфетка. Ручка. Маслины. Последнее, что она видит в жизни — это маслины.

— Какая... глупость... — прохрипела она, но слов никто не услышал, потому что в горле не было воздуха, чтобы родить звук.

Мысли метались, как испуганные мыши. Она думала о том, что отчёт так и останется незаполненным. Что Нина Павловна, скорее всего, расставит книги на её столе по цвету. Что Архип Семёнович не допишет букву «Н». Что баклажан, выброшенный вчера в мусорное ведро, был не так уж и плох — просто она не умела его готовить. Что она ни разу не была в Греции. Что она ни разу не целовалась так, чтобы колени подкашивались. Что её жизнь, в сущности, была сплошным незаполненным бланком.

И тут — в тот самый момент, когда сознание уже начало сворачиваться в чёрную точку, готовую погаснуть навсегда, — случилось нечто странное.

Боль ушла.

Вернее, она не ушла, а трансформировалась. Женя вдруг осознала себя стоящей. Она стояла посреди читального зала и смотрела на... себя. На Женю Задорожную, которая безвольно обмякла на стуле, уронив голову на стол, прямо в крошки от хлебцев. Рот её был приоткрыт, очки съехали набок, а правая рука всё ещё сжимала ручку, словно даже после смерти пыталась дописать отчёт.

— Я умерла, — сказала она, и на этот раз слова прозвучали. Пустые, полые, как эхо в заброшенном храме. — Я подавилась маслиной. Я, библиотекарь с девятилетним стажем, победитель конкурса «Лучший архивариус области-2018», умерла, подавившись маслиной.

Она попыталась засмеяться, но смеха не вышло. Вышел только какой-то булькающий звук, похожий на всхлип.

— Мама будет в ярости, — добавила она и в этот момент по-настоящему испугалась.

Мама. Клавдия Петровна Задорожная, женщина, которая всю жизнь проработала в паспортном столе и воспитала дочь в духе «будь удобной и не высовывайся». Мама, которая звонила каждый вечер ровно в 20:00 и спрашивала, поела ли Женя суп. Что она скажет, когда узнает? «Я же говорила тебе, Женя, не ешь на рабочем месте! Это неприлично!» Или, что хуже, ничего не скажет, а просто будет молчать в трубку, и в этом молчании будет заключена вся скорбь мира и всё разочарование матери, чья дочь не смогла даже умереть прилично.

— Надо что-то делать, — произнесла Женя, но тут же осознала бессмысленность этой фразы. Что тут сделаешь? Она мертва. Мертвецам не положено что-то делать. Им положено лежать и не двигаться.

Она огляделась. Зал был всё тот же — высокие окна, стеллажи, сонные посетители. Никто не заметил. Никто не вскочил, не закричал, не бросился к её телу с криком «Врача!». Нина Павловна возилась где-то в глубине зала, Архип Семёнович продолжал переписывать статью, а те четверо, что спали, спали сном праведников. Жизнь библиотеки шла своим чередом, и смерть старшего библиотекаря-архивариуса была в этой жизни незначительным эпизодом. Пункт 4.3 в квартальном отчёте: «Списание сотрудника по причине естественной убыли».

— Ну и ладно, — прошептала Женя. — Ну и пусть.

Она попыталась ущипнуть себя за руку, но рука оказалась призрачной — сквозь неё просвечивали корешки книг на дальнем стеллаже. Женя посмотрела на свои пальцы, всё ещё хранившие форму, привычную при жизни (слегка коротковатые ногти, обкусанная кожица у большого пальца — нервная привычка, от которой она безуспешно избавлялась годами), и теперь эти пальцы были сотканы из чего-то вроде серого, полупрозрачного тумана.