Айрина Лис – Как приручить кошмар, или Некромантия для чайников (страница 1)
Айрина Лис
Как приручить Кошмар, или Некромантия для чайников
Пролог : «Оливка как катализатор судьбы, или К вопросу о неидеальной работе Небесной Канцелярии»
Дождь за окном Центральной городской библиотеки имени А.П. Чехова шёл с самого утра — мелкий, противный, какой-то канцелярский дождь, словно сама природа решила заполнить бесконечный формуляр влагой и серостью. Капли стучали по карнизу с монотонностью плохо настроенного метронома, и Жене Задорожной казалось, что она слышит в этом стуке ритм собственной жизни: кап-кап-кап — работа-дом-сон, кап-кап-кап — отчет-план-отчет, кап-кап-кап — кто-то сдал книгу, кто-то не сдал, кто-то вообще не знает, что библиотека всё ещё существует.
Евгения Дмитриевна Задорожная, двадцати девяти лет от роду, старший библиотекарь-архивариус, а если по-простому — главный хранитель всех формуляров, картотек и читательских билетов, сидела за своим столом в дальнем углу читального зала и занималась делом, которое приносило ей почти физическое наслаждение. Она заполняла квартальный отчёт.
Нет, не так.
Она творила квартальный отчёт. Каждая цифра ложилась в нужную графу с точностью хирургического скальпеля. Каждая буква была выведена каллиграфическим почерком, который она оттачивала годами, потому что «библиотекарь, пишущий как курица лапой, — это преступление против человечества». Папка с надписью «Отчётность 3-й квартал» лежала перед ней, распространяя невидимую ауру порядка, и Женя чувствовала себя жрицей в храме систематизации.
— Ещё одна книга списана по причине «залитие неизвестной жидкостью, предположительно кофе с сахаром», — прошептала она себе под нос, и в голосе её звучало презрение, какое обычно приберегают для военных преступников. — Степень три. Три, Карл! Это уже не кофе, это акт вандализма. Кто вообще пьёт кофе над «Основами почвоведения»? Там и так всё грустно, а тут ещё и кофе.
Она подняла взгляд от бумаг и окинула читальный зал профессиональным, оценивающим взглядом. Зал был почти пуст, и в этом тоже была своя печальная статистика: вторник, три часа дня, посетителей — четыре человека, из них двое спят, один делает вид, что читает, а четвёртый — пенсионер Архип Семёнович — снова пришёл, чтобы переписать от руки статью из энциклопедии, потому что не доверяет ксероксу.
— Архип Семёнович, — окликнула его Женя, не повышая голоса, но с той особой интонацией, которая заставляла даже самых шумных школьников замирать на месте, — вы опять переписываете «Энциклопедию Брокгауза и Ефрона»? Мы же договаривались: после буквы «М» вы переходите на ксерокопии.
Архип Семёнович, сухонький старичок в вязаной жилетке и с вечно слезящимися глазами, вздрогнул и поднял на Женю взгляд, полный такого искреннего недоумения, словно она предложила ему перейти на цифровые носители в эпоху берестяных грамот.
— Женечка, золотце, ксерокс сжирает душу текста, — прошамкал он. — Буква должна быть рождена рукой, а не машиной. Вот, посмотрите, я дошёл до буквы «Н»! «Навуходоносор» — это же поэма!
Женя вздохнула и сделала пометку в ежедневнике: «Поговорить с Архипом Семёновичем о вреде энтузиазма. Буква «Н» — 47 статей. Ксерокс сэкономит ему год жизни».
— Хорошо, Архип Семёнович, рождайте буквы дальше, — сказала она вслух. — Только не забывайте делать поля. В прошлый раз вы дописали до самого края, и нам пришлось реставрировать страницу.
Пенсионер закивал и снова уткнулся в свои записи, а Женя вернулась к отчёту. Но прежде чем её ручка снова коснулась бумаги, она позволила себе паузу — маленькую, на десять секунд, не больше. Паузу, которую она использовала для того, чтобы просто посмотреть вокруг.
Читальный зал был её царством. Высокие, до самого потолка, стеллажи из тёмного дерева, хранившие в себе запах времени, бумаги и какого-то особого библиотечного консерванта, название которого Женя никогда не могла запомнить, но который, кажется, предохранял книги от старения лучше, чем иные кремы — её кожу. Свет из высоких окон падал на столы косыми, пыльными колоннами, в которых танцевали крошечные, почти невидимые частицы. Тишина здесь была не мёртвой, а живой — она дышала, шелестела, иногда вздыхала вместе со сквозняком из старой вентиляции, и Жене казалось, что она слышит, как книги переговариваются между собой на своём, бумажном языке.
Она любила это место. Любила странной, почти болезненной любовью, какая бывает у людей, которые нашли своё идеальное убежище от мира. Здесь всё было понятно. Здесь у каждой книги был свой индекс, своё место, своя история. Здесь хаос внешнего мира — с его пробками, кричащими начальниками, коммунальными платежами и неудавшимися отношениями — отступал, сжимался до размеров точки и исчезал, как исчезает шум за плотно закрытой дверью.
Женя поправила очки — строгие, прямоугольные, купленные три года назад в магазине «Оптика для бюджетников» — и заправила за ухо выбившуюся прядь волос цвета «русый печальный», как она сама их характеризовала. Её внешность была из той категории, которую обычно описывают словом «миловидная», но с таким же успехом можно было сказать «незаметная». Серые глаза, чуть бледноватая кожа (работа в библиотеке не способствует загару), аккуратный нос, губы, которые она никогда не красила, потому что «помада пачкает формуляры, а это уже профессиональный риск». Одевалась она в практичные, немаркие вещи: сегодня это была тёмно-зелёная блузка под горло и длинная юбка-карандаш цвета мокрого асфальта. Наряд, который говорил: «Я серьёзный человек, не подходите ко мне с глупостями».
Но глупости всё равно подходили. Жизнь, казалось, только и делала, что подкидывала Жене Задорожной одну глупость за другой. Взять хотя бы вчерашний день. Она решила, что пора, наконец, попробовать приготовить что-то, выходящее за рамки её обычного меню (гречка, сосиски, замороженные овощи — повторять до бесконечности). Она купила баклажан. Один. И попыталась сделать из него рагу по рецепту из интернета. Результат был столь плачевен, что она полночи ворочалась без сна, мучимая не столько несварением, сколько унижением. Баклажан вышел горьким, как её мысли о несложившейся личной жизни, и жёстким, как её принципы. Она выбросила его в мусорное ведро с чувством личного поражения.
«Ты не умеешь готовить, Женя, — подумала она тогда, стоя над помойным ведром и глядя на останки овоща. — Ты умеешь систематизировать. Это разные вещи. И, видимо, несовместимые».
Эта мысль, как ни странно, принесла ей облегчение. Ну и пусть. Зато она умеет другое. Она умеет найти любую книгу за тридцать секунд. Она знает наизусть ББК — Библиотечно-библиографическую классификацию — с такой точностью, что могла бы прочитать по ней лекцию даже во сне. Она может утихомирить разбушевавшегося школьника одним взглядом поверх очков. Это ведь тоже чего-то стоит, правда?
— Евгения Дмитриевна, — раздался голос от входа, и Женя мгновенно вынырнула из своих мыслей, как ныряльщик, слишком долго пробывший под водой.
К ней шла Нина Павловна, вторая сотрудница библиотеки, женщина предпенсионного возраста с причёской «взрыв на макаронной фабрике» и манерами человека, который точно знает, где у них лежит просроченный корвалол. Нина Павловна была хорошей женщиной, но её подход к работе вызывал у Жени тихую, почти религиозную ярость. Потому что Нина Павловна расставляла книги по цвету корешков. По цвету. Словно это был не храм знаний, а витрина магазина «Всё для интерьера».
— Евгения Дмитриевна, — повторила Нина Павловна, подходя к столу и обмахиваясь какой-то бумажкой, — там этот... как его... ну, который всё время просит газеты за прошлый век.
— Краев Виктор Сергеевич, 1947 года рождения, интересуется подшивкой «Известий» за 1973-1975 годы, тема: строительство БАМа, — мгновенно отозвалась Женя. — Что с ним?
— Он подшивку порвал. Не специально, говорит, страница сама выпала. Но я ему не верю. У него лицо подозрительное.
Женя сняла очки, медленно протёрла их специальной салфеткой (которая всегда лежала в левом ящике стола, в отдельном конверте, чтобы не запылилась) и водрузила обратно на нос. Этот жест заменял ей глубокий вдох и счёт до десяти.
— Нина Павловна, голубушка, — сказала она голосом, в котором бархат был смертельно опасен, — покажите мне, пожалуйста, эту подшивку. И Краева покажите. И, если вас не затруднит, покажите мне, где в нашей должностной инструкции сказано, что лицо читателя является основанием для обвинения в порче библиотечного имущества.
Нина Павловна моргнула, переваривая эту тираду, потом махнула рукой и пошла обратно, бормоча что-то про «молодых слишком умных», а Женя снова вздохнула. Нет, она не была злым человеком. Она была уставшим человеком. Уставшим от того, что мир вокруг неё отказывался быть упорядоченным.
Взгляд её упал на часы. 13:47. Время обеда. Она достала из-под стола сумку-холодильник (тёмно-синюю, практичную, купленную по акции) и извлекла на свет контейнер. Пластиковый, с плотно закрывающейся крышкой, подписанный: «Обед. Вторник». Женя всегда подписывала контейнеры, потому что однажды Нина Павловна по ошибке съела её куриную грудку, а свою, с тушёной капустой, оставила нетронутой, и Женя потом два дня не могла смотреть на сослуживицу без содрогания.