Айрина Лис – Бюро страхов, или Канцелярская крыса в аду (страница 5)

«Это просто работа, — подумала я. — У неё тоже выгорание».

В очереди передо мной оставалось десять человек. Потом пять. Потом три. Потом один — женщина в розовой блузке, которая рыдала, протягивая руку. Гончая укусила её особенно сильно — пальцы отлетели в сторону. Женщина даже не охнула — просто подобрала их, приставила обратно и ушла.

Настала моя очередь.

Гончая подняла голову. Её ноздри раздулись — она принюхивалась. Красные глаза сузились. Из пасти вырвался пар — горячий, с запахом горелого мяса. Она посмотрела на меня, и я поняла: она знает. Она чувствует, что я не такая, как другие. Я — живая. Я пахну иначе. Я пахну страхом, адреналином и тем самым утренним кофе, который я не допила.

— Привет, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне нужен талон.

Гончая оскалилась. Из пасти потекла слюна, тягучая, чёрная, как дёготь.

— Живая, — прорычала она. Нет, не прорычала — прошипела, как змея, только низким, горловым рыком. — Живая еда.

— Ну, во-первых, я не еда. Я — клиент. Во-вторых, у меня есть вот это.

Я достала свой рабочий бейдж. «Вера Некрасова. Ведущий специалист по работе с возражениями. ООО "Система-Телеком"». Фотография на бейдже была трёхлетней давности — я тогда ещё улыбалась. Сейчас я не улыбалась.

Гончая наклонила голову. Принюхалась к бейджу. Я сунула его ей прямо в нос — она отдёрнулась, чихнула. Из ноздрей вылетели искры.

— Специалист по возражениям, — повторила она, как будто пробуя слова на вкус. — Это как?

— Это значит, что я умею убеждать людей, что они не правы. Даже когда они правы. Особенно когда они правы.

Гончая моргнула. Её хвост — длинный, с костяным наконечником — дёрнулся. И, кажется, вильнул.

Она лизнула бейдж. Язык у неё был шершавый, как наждак, и обжёг мою руку — на коже остался красный след, который сразу начал пузыриться. Больно, но терпимо. Я закусила губу и не отдёрнула руку. Гончая посмотрела на меня с чем-то похожим на уважение.

— Особый, — сказала она. — Та-а-акой... необычный.

Она зевнула — пасть раскрылась до нереальных размеров, я увидела её глотку, уходящую в бесконечность, и оттуда, из этой бездны, выпал талончик. Не окровавленный — золотистый, светящийся. На нём было написано: «О-66. Особый — на усмотрение архивариуса».

Я взяла талон. Он был тёплым и пульсировал, как сердце.

— Спасибо, — сказала я гончей. — А почему особый?

— Ты не мёртвая. И не грешник. Ты... ошибка, — она облизнулась. — Ошибки вкуснее всего.

— Приятно слышать, — я убрала талон в карман пиджака. — И кстати, у тебя зуб шатается. Верхний левый.

Гончая моргнула. Потом фыркнула и отвернулась к следующему в очереди — к какому-то старику в пижаме, который уже тянул дрожащую руку.

Я отошла от терминала, сжимая обожжённую ладонь. Кожа горела, но в этой боли было что-то... очищающее. Или это просто шок?

— Офисный скилл работает даже в аду, — сказала я себе с ироничной гордостью. — Бейдж признали быстрее, чем мою человечность.

Лифтов было три. Все — из чёрного металла, с дверцами, на которых были выгравированы сцены пыток. Я подошла к первому — над ним горела табличка «Для особых талонов (О-серия)». Второй — «Для обычных грешников (А-Д)». Третий — «Для неопознанных душ. Вход только по пропускам от архивариуса».

Я нажала кнопку вызова. Дверцы открылись не сразу — сначала из щелей потёк свет, зелёный, болезненный, и только потом, со скрежетом, разъехались створки.

Внутри лифт оказался просторным — примерно как моя квартира. Стены были обиты бархатом, но бархат был проеден молью, и из дыр выглядывали кости. Потолок зеркальный, но в зеркале отражалось не то, что сверху, а то, что снизу — пол, усеянный иглами. Я наступила на одну — она вошла в подошву, я выругалась и вытащила её.

— Добро пожаловать, — сказал голос. Жалобный, плаксивый, как у ребёнка, у которого отобрали конфету. — Я ваш лифтёр на сегодня. Пожалуйста, назовите этаж назначения.

Я обернулась и увидела его. В углу кабины, сжавшись в комок, сидел призрак. Полупрозрачный, с лицом мужчины лет тридцати, в форме лифтёра старого образца — фуражка с кокардой, китель с медными пуговицами. Он плакал. Слёзы были чёрными и капали на пол, где испарялись с шипением.

— Вы меня слышите? — спросила я.

— Да, — он всхлипнул. — Я всегда слышу. Я всё слышу. Уже три тысячи лет. Каждый день. Каждый лифт. Каждого грешника.

— И долго вы так?

— Пока не соберу пять звёздочек, — он показал на табличку над дверью. Там были пять пустых кружочков. — Пассажиры могут поставить оценку. Но никто не ставит. Потому что всем плевать. Все думают только о себе.

Он зарыдал громче. Из его глаз полились настоящие слёзные реки — чёрные, вонючие, они заливали пол и подтекали к моим туфлям.

— Так, — я шагнула подальше от лужи. — Вы меня растрогали. Серьёзно. Но я сейчас не в том состоянии, чтобы быть психотерапевтом для призрака. Мне нужен этаж архивариуса. Куда мне ехать?

— Архивариус на сорок втором этаже, — всхлипнул лифтёр. — Но туда только с талоном О-серии.

— У меня есть.

Я показала ему талон. Он посветлел — буквально стал менее прозрачным.

— О-66, — прочитал он. — Особый. На усмотрение архивариуса. Это хорошо. Это очень хорошо.

— Тогда поехали.

Лифт дёрнулся и начал подниматься. Медленно, со скрипом, как будто каждая секунда давалась ему с трудом. Призрак тем временем продолжал плакать и бормотать:

— У меня жена осталась. Там, наверху. Она не знает, что я здесь. Думает, я просто пропал. А я здесь. В аду. В лифте. Три тысячи лет.

— А за что вы сюда попали? — спросила я, скорее из вежливости.

— Я был таксистом, — сказал он. — Обсчитывал пассажиров. Крутил счётчик. Однажды обманул старушку, у неё инфаркт случился. И вот.

— Сурово.

— Справедливо, — он всхлипнул. — Я всё понимаю. Но пять звёздочек... вы не поставите?

Я посмотрела на табличку. Звёздочки были пустыми. Над ними — надпись мелким шрифтом: «Оцените качество обслуживания. 1 звезда — ужасно, 5 звёзд — превосходно. Примечание: средняя оценка ниже 3 звёзд ведёт к ухудшению условий труда сотрудника».

— А что будет, если я поставлю пять? — спросила я.

— Меня выпустят! — он вспыхнул надеждой, и его призрачное тело на секунду стало почти осязаемым. — У меня накопится достаточно баллов, и я смогу уйти на перерождение. Или хотя бы в другой отдел. Пожалуйста!

Я задумалась. С одной стороны, таксист, который обсчитывал пассажиров, заслужил наказание. С другой стороны — три тысячи лет в лифте с плачем? Это перебор даже для меня.

— Ладно, — я подошла к табличке и ткнула пальцем в пятую звезду. Она загорелась золотым светом. — Пять.

Призрак охнул. Его слёзы остановились. Он посмотрел на меня с таким выражением, будто я подарила ему путёвку в рай.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, спасибо...

И вдруг кабина лифта дёрнулась — но не вверх, а вбок. Потом вниз. Потом снова вверх. Загорелись лампы, красные и белые, и механический голос объявил:

— Внимание! Условия труда улучшены. Лифт переходит в турбо-режим. Благодарим вас за оценку.

Лифт рванул с места с такой скоростью, что меня прижало к стене. Призрак захохотал — впервые за три тысячи лет, как он сказал — и запел что-то про «свободу и демонов». Я вцепилась в поручень (который оказался позвоночником, судя по позвонкам) и молилась всем богам, которых не знала.

— Куда мы едем?! — заорала я.

— На сорок второй! — крикнул призрак. — Но теперь быстро! Очень быстро! Держитесь!

Я держалась. Стены кабины превратились в размытое пятно. За дверьми мелькали этажи — я успевала прочитать таблички: «15 — Отдел жалоб (вход с 12 до 14)», «23 — Комната смеха (пыточная)», «30 — Бухгалтерия грехов (оплата наличными)», «37 — Сектор по работе с отчаянием (без предварительной записи)».

На сорок первом лифт резко затормозил — меня бросило вперёд, я чуть не вылетела в дверь.

— Приехали, — сказал призрак. Теперь он улыбался. Широко, радостно, и его улыбка была единственным настоящим, что я видела в этом месте. — Этаж «Архивная бездна. Осторожно, щупальца».

Двери открылись.

Я шагнула в коридор и обернулась. Призрак махнул мне рукой.

— Спасибо, — сказал он. — Вы единственная, кто поставил мне пять звёздочек.

— А остальные?

— Остальные ставили единицу. Или ноль. Или вообще плевали на табличку, — он пожал плечами. — Люди злые. Даже в аду.