Айрина Лис – Бюро страхов, или Канцелярская крыса в аду (страница 4)

— Ну что ж, — сказал он тихо, так, что никто не услышал. — Похоже, наш план сработал. Хотя она даже не подозревает, что её перенос был подстроен. Или уже догадывается? Неважно. Главное — она здесь. А остальное — дело техники.

Он сделал глоток чая, поморщился (чай был невкусным — адская мятная слизь) и растворился в темноте, как будто его никогда и не было. Осталась только чашка, парящая в воздухе секунду, а потом упавшая на челюсти и разбившаяся.

Никто этого не заметил.

Я остановилась перед дверями Бюро страхов. Они были громадными — метра три в высоту, из чёрного металла, с коваными ручками в виде змей, которые, кажется, шевелились. Над дверью висела табличка мелким шрифтом — таким мелким, что я подошла вплотную, чтобы прочитать:

«Вход строго по талонам. Талоны выдаются в порядке живой очереди. Отказ от получения талона карается вечным стоянием в очереди без талона. Жалобы не принимаются. Исключения — по усмотрению архивариуса».

— Талон, говорите? — пробормотала я. — Ну что ж, придётся за ним постоять.

Я толкнула дверь. Она не поддалась. Я толкнула сильнее — она даже не шелохнулась. Тогда я постучала. Три раза. Методично, как в дверь начальника, когда нужно срочно подписать отчёт.

Дверь открылась сама. За ней было темно, и пахло кровью. Сделала шаг. Ещё шаг. Степлер я держала наизготовку, как пистолет. И подумала в последний раз перед тем, как тьма поглотила меня:

«Если я выберусь отсюда, я напишу жалобу. На всех. На создателя. На судьбу. На себя — за то, что нажала на этот грёбаный ОК».

А потом я вошла в бюро. И началось самое странное.

Глава 1. Регистрация через пыточную

Дверь за мной захлопнулась с таким звуком, будто кто-то с размаху шваркнул Библией по гробовой крышке. Я обернулась — поздно. С той стороны, откуда я пришла, теперь была стена. Не просто стена, а кладка из черепов, аккуратно уложенных цементом из засохшей крови. Черепа скалились, и у каждого в глазницах копошились мелкие белые черви. Я сделала шаг назад, упёрлась лопатками в холодный мрамор и поняла: обратной дороги нет.

— Отлично, — сказала я в темноту. — Просто отлично. Я даже не успела дописать отчёт за третий квартал.

Темнота не ответила. Она вообще была неразговорчивой. Только пахла кровью, серой и чем-то ещё — чем-то сладковато-гнилостным, как цветы на похоронах, которые простояли в жару три дня. Я зажала нос рукавом пиджака — бесполезно, запах был везде, он пропитал воздух, стены, даже мою одежду. Казалось, он пробирается под кожу, впитывается в поры, и скоро я сама буду пахнуть так же.

— Так, Вера, — сказала я себе шёпотом. — Спокойно. Дыши. Ну, то есть старайся не дышать, потому что воздух здесь, кажется, токсичный. Но паника не поможет. Ты менеджер по работе с возражениями. Твоя работа — разрешать конфликты. Даже если конфликт — это ты против целого ада.

Степлер в руке холодил ладонь. Я сжала его покрепче — маленький металлический якорь в море этого безумия.

Я сделала несколько шагов вперёд. Темнота не рассеивалась, но стала другой — более плотной, что ли. Я вытянула руку и нащупала что-то шершавое. Стена? Нет. Колонна. Мраморная, холодная, а под пальцами — пульсация. Живая. Как вена, по которой течёт кровь. Я отдёрнула руку, будто обожглась.

— Ну конечно, — пробормотала я. — У них тут всё живое. Даже архитектура.

Вдалеке загорелся свет. Тусклый, зеленоватый, как лампы дневного света в старых больницах. Он высветил проход между колоннами, и я пошла на него, как мотылёк на ловушку. Потому что у меня не было выбора. И потому что в глубине души мне было жутко любопытно — что же там, в конце этого туннеля из черепов и мрамора?

Я вышла в холл и на секунду забыла, как дышать.

Это было огромное пространство — высотой с пятиэтажный дом, шириной с футбольное поле. Колонны из чёрного мрамора, но не гладкого, а с прожилками, которые пульсировали красным, как вены. Они тянулись к потолку, теряясь где-то в вышине, и казались живыми — я почти видела, как по ним циркулирует жидкость. Пол был выложен плитами из того же материала, но матового, с выгравированными рунами, которые светились тусклым зелёным. Каждый шаг отдавался эхом, но не обычным — эхо возвращалось искажённым, как будто кто-то шептал мои же слова обратно, но с другой интонацией. С издёвкой.

В центре холла стояли фонтаны. Не обычные — с кислотой. Из медных труб, покрытых патиной, лилась бледно-зелёная жидкость, которая шипела, попадая в чаши из человеческих лопаток. Пахло от них уксусом и чем-то химическим — наверное, тем самым «ароматом свежести», который здесь считался роскошью. Рядом с фонтанами — кулеры. Но вместо пятилитровых бутылей — огромные стеклянные сосуды, внутри которых плавали чьи-то глаза. Они моргали. Одновременно.

— Я в офисе, — сказала я вслух, пытаясь превратить ужас в шутку. — Я просто в другом офисе. С другим дизайном. И с другим... корпоративным духом.

«Корпоративный дух» здесь был буквальным.

У стен стояли терминалы выдачи талонов. Я сначала приняла их за скульптуры — огромные пасти, раскрытые в беззвучном крике. Челюсти, усеянные зубами — не рядами, а хаотично, как у акулы, — из них торчали языки, на концах которых были напечатаны номера. Грешники подходили к этим пастям, протягивали руки, и язык сворачивался, выплёвывая талончик. Иногда пасть щёлкала и откусывала пальцы. Грешники даже не моргали — просто ждали, пока отрастут новые.

— Гигиена тут, видимо, не на первом месте, — заметила я, рассматривая очередь.

Очередь была длинной. Человек двести, может, триста. Они стояли ровными рядами, как на параде — или на похоронах. Грешники выглядели... обычными. Вот в чём ужас. Они были одеты как офисные работники: серые костюмы, блузки, галстуки, бейджики на шнурках. У некоторых были лица, у некоторых — нет. У некоторых лица были, но они стекали, как воск, обнажая черепа. Никто не обращал на это внимания.

Они стояли молча. Только иногда кто-то вздыхал — глубоко, безнадёжно, как вздыхают в пять вечера в пятницу, когда понимают, что сверхурочные неизбежны.

Я подошла ближе и тронула одного за плечо. Он обернулся — у него было лицо мужчины лет сорока, с мешками под глазами и вечной усталостью. Обычное лицо. Такие я видела каждый день в метро.

— Извините, — сказала я. — Это очередь к кому?

Он посмотрел на меня пустыми глазами и ответил голосом, в котором не было ни интонации, ни эмоций:

— К регистратору. Для получения статуса.

— Статуса?

— Грешника. Или клиента. Или расходного материала. Это решит регистратор.

— А сколько стоять?

— Не знаю. Я здесь триста лет. Может, ещё двести.

Он отвернулся и застыл, как статуя. Я посмотрела на его бейдж: «Аркадий В. Причина: корпоративное мошенничество».

— Весело, — сказала я и пошла вдоль очереди, разглядывая бейджи. «Ольга П. Причина: клевета». «Дмитрий К. Причина: нецелевое использование служебного положения». «Елена С. Причина: опоздания».

— Опоздания? — переспросила я у женщины с бейджем «Елена С.». — За опоздания — в ад?

— Это был не просто опоздания, — прошептала она, не поворачивая головы. — Я опоздала на собственную свадьбу. На два часа. Жених ушёл. Его мать прокляла меня. Проклятие сработало.

— Жестоко.

— Это жизнь, — ответила она и снова застыла.

Я прошла дальше. В углу холла висела доска почёта — огромная, с золотой рамкой из переплетённых рёбер. На ней были портреты демонов-чиновников. У каждого вместо лица был скелет — череп с подписанными заслугами. «Аргус Шептун, архивариус первой степени. Заслуги: оптимизация пыточного документооборота на 150%». Рядом — «Лилит Шустрова, бывший секретарь. Статус: в розыске». Её портрет был перечёркнут красным.

— Интересно, — пробормотала я, — а за что её в розыск?

— Украла ластик, — сказал кто-то сзади.

Я обернулась. Никого. Только очередь, которая медленно, как лавина, двигалась вперёд.

В конце очереди, на возвышении из костей, сидела гончая. Я сначала подумала, что это собака — огромная, размером с пони, чёрная, с горящими красными глазами. Но когда я подошла ближе, увидела, что шерсть у неё — это иглы, которые торчат во все стороны, а пасть... пасть у неё была раскрыта так широко, что в неё могла поместиться моя голова. Целиком. Вместе с плечами.

Эта гончая и была терминалом. Грешники подходили к ней, протягивали руки, и она кусала их. Каждый раз. Без исключения. Из пасти выпадал талончик — окровавленный, с номером. Грешники даже не вскрикивали — просто зажимали рану, брали талон и шли дальше. Кровь капала на пол, но тут же впитывалась в плиты.

— Эй, — сказала я следующему в очереди. — А почему она кусает?

— Потому что талон — это боль. Плата за обслуживание, — ответил он, мужчина в мятой рубашке. На бейдже: «Виталий Ш. Причина: неуплата алиментов».

— И вы не возмущаетесь?

— А смысл? — он пожал плечами. — Жалоб нет. Жалобные книги сожгли в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом. Теперь только так.

Он протянул руку гончей. Та клацнула — зубы прокусили ладонь насквозь. Виталий даже не поморщился. Забрал талон и побрёл к лифтам.

Я стояла и смотрела на гончую. Она меня пока не замечала — или делала вид. Её красные глаза скользили по очереди, и в них не было ни злобы, ни голода. Только равнодушие. Такое же, как у моей начальницы из бухгалтерии, когда я приносила авансовые отчёты с ошибками.