Айрина Лис – Бюро страхов, или Канцелярская крыса в аду (страница 3)

— Стажёр! Из соседнего отдела! В бабочке!

Ольга посмотрела на меня как на сумасшедшую:

— Вера, ты переработала. Никакого Антона нет. У нас нет стажёров.

— Как нет? — я вскочила, подбежала к месту, где он стоял. Ничего. Только лужа кофе и осколки кружки. — Он только что здесь был!

— Может, тебе показалось? — Ольга подошла, наклонилась. — А кружка чья?

— Не знаю. Но я его видела! Он мне утром помогал с базой!

— Вера, — Ольга взяла меня за плечо. — Ты сегодня ничего не ела? Кроме обеда? Сладостей? Таблеток?

— Я не наркоманка, — отрезала я. — Я просто... Ладно, забей.

Я вернулась на своё место. Сердце колотилось где-то в горле. Антон исчез. Я это видела. Но никто другой не видел. И Ольга сказала, что такого стажёра не существует. Может, я схожу с ума? Может, это стресс, усталость, авитаминоз?

Я достала телефон. На экране всплыло новое СМС: «0 попыток. Лицензия аннулирована. Нажмите ОК для апелляции».

Пальцы дрожали. Я нажала «ОК».

Мир не просто исчез — он вывернулся наизнанку.

Сначала я почувствовала, как пол уходит из-под ног, словно лифт, в котором оборвался трос, но в сотню раз быстрее. Монитор, стол, Ольга, стены — всё расплылось в радужную полосу, похожую на тестер в старом телевизоре, когда отключали сигнал. Цвета перемешались: серый офисный стал пурпурным, потом зелёным, потом чёрным, и меня швырнуло куда-то вверх — или вниз? — я перестала понимать, где верх, а где низ.

Крик застрял в горле. Я попыталась за что-то ухватиться, но руки проходили сквозь предметы — сквозь клавиатуру, кружку, воздух. В ушах звенело, потом звон сменился шепотом: тысячи голосов говорили одновременно, но слова нельзя было разобрать, только интонации — паника, боль, злость, скука. Скука была самой страшной.

Я зажмурилась. Подумала: «Это сон. Это просто сон. Начальник меня доконал, я уснула за монитором, и сейчас проснусь в луже слюней на клавиатуре». Но когда я открыла глаза, вокруг не было ни офиса, ни Москвы, ни даже воздуха, к которому я привыкла.

Вместо этого — падение.

Я летела сквозь что-то, что нельзя назвать небом или землёй. Это была трещина, щель, разрыв между реальностями. Стены этой трещины состояли из обрывков документов, счёт-фактур, заявлений, жалоб, уведомлений — всё, что я когда-либо печатала, подписывала, отправляла, пролетало мимо, хлестало по лицу, как бумажные плети. Я успела прочитать один обрывок: «...в связи с чем отказываю в удовлетворении претензии...» — это я писала неделю назад клиенту, который требовал вернуть деньги за неработающий роутер.

Другой обрывок: «...согласно пункту 7.3.2 договора...» — это из моего трудового договора. Третий: «...прошу уволить меня по собственному желанию...» — заявление, которое я писала три года назад, но так и не подала.

— Это не смешно! — заорала я в пустоту. — Верните меня обратно!

Голос мой звучал глухо, как будто я кричала в подушку. В ответ — тишина. Только шелест бумаг.

Я попыталась сгруппироваться, как учили в школе на физкультуре (никогда не пригождалось), но тело не слушалось. Степлер выпал из портфеля и полетел рядом, кружась, как спутник. Я поймала его — инстинктивно, как ребёнок хватает любимую игрушку. Степлер был холодным, тяжёлым, настоящим. Единственным настоящим в этом кошмаре.

Падение длилось вечность. Я перестала считать секунды, потом минуты, потом часы. В какой-то момент мне показалось, что я всегда здесь, и офис, и Москва — это был просто глюк, а реальность — это бесконечный полёт сквозь канцелярские отходы. Но потом внизу (или впереди — направление опять потерялось) появился свет.

Не свет, а свечение. Мясного цвета, пульсирующее, как живая мембрана. Оно расширялось, приближалось, и я поняла: это поверхность. Я сейчас врежусь.

Я врезалась.

Не в асфальт, нет. В нечто мягкое, но липкое, с запахом серы и горелого пергамента. Лицо ушло в эту субстанцию по самые уши, и я закашлялась, отплёвываясь. На вкус это напоминало смесь машинного масла, тухлых яиц и отчаяния.

— Ах ты ж... — прошептала я, поднимаясь на четвереньки.

Когда я оторвала лицо от земли (или от того, что здесь служило землёй), первое, что я увидела, были мостовые. Серые плиты, но не бетонные — они выглядели как челюсти. Каждая плита имела форму человеческой челюсти, аккуратно подогнанная к соседней. Между ними сочилась чёрная слизь. Я стояла на зубах. Миллионах зубов, которые когда-то принадлежали кому-то живому.

— Блевотина, — сказала я вслух.

Второе, что я увидела, было небо. Или то, что его заменяло. Надо мной нависала мембрана — серая, пульсирующая, с прожилками, похожими на вены. Она медленно двигалась в такт какому-то ритму — может быть, сердцебиению этого места. В некоторых местах мембрана была тоньше, и сквозь неё просвечивались красные огни, похожие на воспалённые глаза.

Третье — запахи. Их было слишком много для одного места. Сера, кровь, жжёная вата, горелый пергамент, и что-то ещё — сладковато-приторное, как духи дешёвого борделя. От этого букета у меня закружилась голова, и я снова чуть не упала лицом в челюсти.

Степлер всё ещё был в руке. Я сжала его покрепче — это было единственное, что придавало мне уверенности. Ну, ещё пиджак. Пиджак был на мне, пусть и перепачканный чёрной слизью.

— Я в аду, — сказала я тихо.

Потом громче:

— Я в аду? Серьёзно? Это что, розыгрыш? Скрытая камера?

Огляделась. Вокруг не было никого, кто мог бы ответить. Только улица — широкая, но тёмная, с зданиями по бокам. Здания выглядели как викторианские особняки, только построенные из чёрного мрамора с красными прожилками. У некоторых были шпили, на которых вместо флюгеров висели скелеты. Окна светились тусклым зелёным светом, и за некоторыми я заметила движение — тени, но не человеческие.

Вдалеке послышался звук. Скрежет. Ближе, ближе. Я повернула голову и увидела его.

Он был ростом под два метра, но сутулый, так что казался ниже. Издалека я приняла его за человека в плаще — чёрный балахон, метла в руках. Но когда он приблизился, я разглядела детали: лица у него не было. Точнее, лицо было, но оно состояло из кости — череп, обтянутый пергаментной кожей, с двумя дырами вместо глаз и щелью вместо рта. Из-под балахона виднелись рёбра — не нарисованные, а настоящие, торчащие наружу. Метла в его руках была сделана из человеческих рёбер, связанных проволокой.

Он подметал улицу. Челюстями. Метла из рёбер шкрябала по зубам, выметая слизь в сточные канавы. Дворник, мать его, в аду.

— Эй, — сказала я.

Демон остановился. Повернул череп в мою сторону. Из дыр вместо глаз потекла чёрная жидкость — не то слёзы, не то гной.

— Живая, — сказал он. Голос был как скрежет по стеклу, с присвистом.

— Угадал, — кивнула я, вставая и отряхивая пиджак. Старалась не трястись, хотя ноги дрожали. — Я по вопросу возврата товара. А товар — это моя нормальная жизнь. Ваш начальник где?

Демон замер. Я видела, как его череп слегка наклонился — жест, означающий недоумение. Он, наверное, ожидал крика, слёз, молитв. А получил спокойный голос и требование.

— Здесь нет начальников, — ответил он после паузы. — Есть только бюро.

— Бюро? — переспросила я. — Какое бюро?

— Бюро страхов, — демон махнул метлой в сторону здания в конце улицы. Я прищурилась. Над входом висела вывеска, сделанная из человеческих костей, сложенных в буквы: «Бюро страхов». Под ней — надпись помельче: «Отдел по приёму душ и рассмотрению жалоб. Вход через пыточную».

— Звучит обнадёживающе, — сказала я. — И часто к вам живые попадают?

— Редко, — демон склонил голову на другой бок. — Обычно они уже мёртвые.

— Поздравляю, я исключение, — я подошла к нему ближе. — Слушай, дружище, я тут недавно, но хочу тебя спросить: ты получаешь зарплату?

Демон издал звук, похожий на кашель с примесью гнева.

— Мы не получаем зарплату. Мы служим порядку.

— Без зарплаты? — я покачала головой. — И ты не возмущаешься? Это же рабство. У тебя есть трудовой договор? Коллективный договор? Хотя бы график отпусков?

— Я — демон, — он выпрямился, пытаясь выглядеть внушительнее. — Мне не нужен отпуск.

— Ну-ну, — я усмехнулась. — Скажешь это, когда проработаешь без выходных тысячу лет. Ладно, не отвлекаю. Где это ваше бюро?

Демон молча указал метлой. Я кивнула, поправила портфель (он каким-то чудом остался на плече) и направилась к зданию. На полпути обернулась:

— И кстати, ты пропустил кусок у третьей челюсти от угла. Там слизь запеклась.

Демон застыл. Я пошла дальше, сжимая степлер и слушая, как сердце колотится где-то в горле. «Ты справишься, — сказала я себе. — Это просто очередное возражение. Просто ад. Просто бюрократия. Ты это умеешь».

Но внутри всё дрожало. Не от страха — от предвкушения. Потому что впервые за много лет я столкнулась с чем-то, что не вписывалось в Excel. И это было... интересно.

Пока Вера шла к Бюро страхов, на другой стороне улицы, за окном одного из особняков, стояла фигура в чёрном костюме. Мужчина — если это был мужчина — выглядел безупречно: идеальный пробор, белая рубашка, галстук-бабочка, начищенные туфли. В руке он держал чашку чая, пар от которой поднимался вверх и растворялся в мясном небе.

Он смотрел на Веру. На её решительную походку, на облепленный слизью пиджак, на степлер в руке. На губах его играла лёгкая улыбка — не злая, не добрая, а скорее... понимающая.