Айрина Лис – Бюро страхов, или Канцелярская крыса в аду (страница 10)

— Она ушла? — спросила я.

— Нет, — Аргус отвернулся. — Она пошла за вами.

Я вышла из кабинета и почти бегом направилась к лифту. Кнопка вызова не загоралась — лифт, видимо, уехал на другой этаж. Я нажала ещё раз, потом ещё. Бесполезно.

— Лестница, — сказал голос сзади.

Я обернулась. Из стены опять торчало лицо дяди Сени.

— Вы меня напугали, — сказала я.

— А вы меня. Что вы сделали с Аргусом? Он кричал так, что стены дрожали.

— Ничего. Просто поставила печать.

— На что?

— На пустой бланк.

Дядя Сеня побелел. Его лицо стало почти прозрачным, и я увидела, как под кожей пульсируют черви.

— На пустой? — переспросил он шёпотом. — Вы в уме?

— А что такого?

— Печать нельзя ставить на пустой бланк! Это... это... — он замялся, подбирая слова. — Это как создать вселенную из ничего! Это нарушение всех законов!

— А вы, часом, не юрист?

— Я демон-хранитель! Я знаю правила!

— Тогда вы знаете, что правила созданы, чтобы их нарушать, — я улыбнулась, хотя внутри всё сжималось от мысли о тени, которая «пошла за мной».

— В аду — нет, — он покачал головой. — В аду за нарушение правил карают вечными муками. Аргус рискует всем. И вы тоже.

— Я уже рискнула, когда нажала на ОК, — я нажала кнопку лифта в пятый раз. Он не работал. — Лестница, говорите? Где?

— Там, — дядя Сеня мотнул подбородком в сторону конца коридора. — Только не ходите туда. Там Коридор Обид.

— А что там?

— Увидите, — он загадочно замолчал, а потом добавил: — Если у вас есть бывшие, вы пожалеете.

— У меня нет бывших. У меня есть только один начальник, который меня бесил, и коллеги, которые меня доставали.

— Это тоже считается, — дядя Сеня начал медленно втягиваться обратно в стену. — Обида не обязательно должна быть любовной. Обида — это когда кто-то сделал вам больно, а вы не смогли ответить.

— Я всегда отвечаю.

— Тогда, может, выживете.

Он исчез. На стене осталось только пятно — на этот раз не чайное, а кровавое.

Я пошла к лестнице. Коридор сужался, стены из папок сменились стенами из голого камня. Камень был чёрным, с красными прожилками, и пульсировал — как сердце, как мембрана неба, как всё в этом проклятом месте. Воздух стал тяжелее, и в нём появился новый запах — запах слёз. Солёный, едкий, он щипал глаза.

В конце коридора была дверь. Металлическая, с табличкой: «Коридор Обид. Вход строго по направлению от архивариуса. Без направления — немедленная пытка».

У меня не было направления. Только карта и разрешение на временное пребывание. Надеюсь, этого хватит.

Я толкнула дверь.

Коридор Обид оказался длинной галереей. Стены здесь были зеркальными — не стеклянными, а какими-то... живыми. Поверхность мерцала, переливалась серебром, и в каждом зеркале отражалось не то, что было перед ним, а то, что было внутри меня.

Я увидела своё отражение. Но не то, которое ожидала.

В первом зеркале я была маленькой девочкой. Лет семи, в школьной форме, с косичками и огромным букетом цветов. Я стояла на сцене и читала стихи. Зал аплодировал. Мама улыбалась в первом ряду. Папа... папа снимал на камеру. Я помнила этот день. Это был выпускной в детском саду. Я тогда впервые почувствовала себя... особенной.

— Мило, — сказала я вслух. — Но не обидно.

Я пошла дальше.

Второе зеркало. Я — подросток, лет четырнадцать, сижу за столом и плачу. Передо мной дневник с двойкой по математике. Рядом — мама, которая кричит: «Ты позоришь нашу семью!». Я сжимаю кулаки и молчу. Не потому что нечего сказать, а потому что боюсь.

— Тоже не обида, — сказала я. — Просто школа. У всех так.

Третье зеркало. Я — студентка, первый курс, общага. Девушка, которую я считала подругой, целует моего парня. Я стою в дверях и смотрю. Никто не замечает. Они смеются. Я ухожу и больше никогда с ними не разговариваю.

— Это ближе, — признала я. — Но я их простила. Давно.

Четвёртое зеркало. Офис. Я сижу за столом, а Игорь Валерьевич орет на меня за то, что я не перевыполнила план. Его лицо красное, вены на лбу набухли, брызги слюны летят в мою сторону. А я сижу и смотрю на него пустыми глазами. Внутри меня — пустота. Не обида. Не злость. Просто... усталость.

— Это обида? — спросила я у зеркала.

Зеркало не ответило. Но в его глубине, за моим отражением, мелькнула тень. Та самая, из архивной бездны.

— Отвали, — сказала я тени.

Тень дёрнулась и исчезла.

Я пошла дальше. Зеркал было много — десятки, сотни. В каждом — момент моей жизни, который когда-то причинил боль. Школьные обидчики. Предательство друзей. Смерть кота, которого я любила больше, чем людей. Отец, который ушёл из семьи, когда мне было десять, и прислал открытку только на восемнадцатилетие. Работа, работа, работа — бесконечная череда дней, которые слились в один серый комок.

Я шла и смотрела. И не плакала. Потому что я давно научилась не плакать над прошлым. Прошлое не изменишь. Его можно только... переписать.

И тут я вспомнила слова Аргуса: «Первый Писец переписывает реальность».

— А что, если... — пробормотала я. — Что, если я могу переписать свою память?

Я остановилась перед последним зеркалом. В нём не было моего прошлого. В нём было будущее. Или его отсутствие.

Чёрная пустота. И в центре — дверь. Аварийный люк с надписью «Выход в Неучтённые земли».

Я протянула руку к зеркалу. Пальцы коснулись холодной поверхности — и провалились внутрь.

— Ого, — сказала я.

Зеркало было порталом. Тонким, как мыльный пузырь, но настоящим. Я просунула руку дальше — по локоть, по плечо — и нащупала металлическую ручку люка.

— Круто, — я улыбнулась. — Адский дизайн, но функционально.

Я шагнула внутрь зеркала.

Я оказалась в маленькой комнатке без окон. Стены здесь были не зеркальными, а бетонными — серыми, шершавыми, с пятнами плесени. В центре — люк в полу. Круглый, металлический, с ручкой в виде скорпиона.

Над люком висел плакат: «Аварийный выход. Использовать только в крайнем случае. Штраф за несанкционированное открытие — 666 скреп».

— А скрепы — это? — спросила я у пустоты.

— Материализованные кусочки чужой вины, — ответил голос.

Я обернулась. В углу комнаты, скрестив ноги, сидела девушка. Не грешник — слишком живая, слишком яркая. У неё были длинные чёрные волосы, собранные в высокий хвост, и глаза цвета расплавленного золота. Она была одета в облегающий кожаный комбинезон, расшитый пайетками, которые отражали свет от люминесцентных ламп. На поясе висел веер — не обычный, а с лезвиями.

— Ты кто? — спросила я.

— Лилит, — она улыбнулась. Улыбка была хищной, но не злой. Скорее... оценивающей. — Лилит Шустрова. Беглая суккуба, заключённая, а ныне — просто девушка в бегах.

— Суккуба?

— Ну да, демон-соблазнительница, — она подмигнула. — Но не переживай, ты не в моём вкусе. Слишком много сарказма, слишком мало страха.