Айрина Лис – Бюро страха и бытовых услуг (страница 1)

Айрина Лис

Бюро страха и бытовых услуг

Пролог: «Падение с девяти до нуля»

Кофе был отвратительным. Я знала это ещё до того, как сделала первый глоток — кофемашина в нашем офисе издавала такой звук, будто внутри неё медленно умирал мелкий грызун, и жидкость, которую она производила, имела цвет и консистенцию отработанного моторного масла. Но я всё равно налила себе полную кружку, потому что в моём организме уже не осталось ни одной молекулы кофеина, а до конца рабочего дня оставалось ещё три часа, четырнадцать минут и, судя по состоянию моего мозга, примерно семь миллионов отчётов по продажам.

Я работала бизнес-аналитиком в компании «Горизонт-Консалтинг» уже пять лет. Пять лет. Это звучало как приговор. Как будто я отбывала срок за преступление, которого не совершала, а может, и совершала, но уже не помнила, потому что каждый день был неотличим от предыдущего. В понедельник я сводила таблицы. Во вторник я презентовала сводки. В среду я переделывала таблицы, потому что начальник изменил критерии оценки. В четверг я объясняла коллегам, что таблицы больше не актуальны, потому что мы переходим на новую систему. В пятницу я пила кофе и мечтала о том, чтобы кто-нибудь — любой, хоть дворник, хоть уборщица, хоть случайно забредший в офис таксист — наконец сказал мне: «Анна Сергеевна, а давайте вы больше никогда не будете работать с таблицами?»

Никто не говорил. Вместо этого они приходили ко мне с новыми запросами. «Энни, сделай анализ рыночных трендов за второй квартал». «Энни, где отчёт по эффективности отдела продаж?» «Энни, почему в твоей презентации использован шрифт Times New Roman, а мы просили Arial, это же катастрофа, Энни, это конец света, Энни, как ты вообще дожила до тридцати двух лет?»

Я дожила. Я дожила до тридцать второго года своей жизни, и каждый день мечтала, что однажды я просто не приду на работу. Что я возьму и уеду куда-нибудь, где нет компьютеров, нет проекторов для презентаций и нет людей, которые произносят слово «синергия» так, будто оно имеет какой-то реальный смысл.

Но я не уезжала. Потому что квартира не оплатится сама. Потому что мама будет звонить и спрашивать, почему я не ищу мужчину своей мечты, будто я просто забыла его в другой комнате. Потому что у меня нет другого образования. Потому что я не знаю, что ещё умею делать, кроме как превращать цифры в красивые графики и убеждать начальство, что всё идёт по плану, даже когда всё горит синим пламенем.

И вот, стоя у кофемашины с кружкой отвратительного кофе, я смотрела на пол. Там, на светло-бежевом линолеуме, красовалось тёмное пятно. Кто-то пролил кофе сегодня утром. Я знала, кто. Это был Петрович из соседнего отдела — вечно сонный, вечно в розовой рубашке, которая смотрелась на нём как приглашение на несуществующую вечеринку. Он пролил кофе ровно в 9:47 утра. Я запомнила время, потому что в тот момент смотрела на часы и думала: «Через четыре часа я смогу пойти домой». И вот прошло пять часов, пятнадцать минут, и никто — никто! — не вытер пятно. Оно так и лежало, расползаясь по линолеуму, как доказательство нашего коллективного безразличия к миру.

Я должна была обойти его. Это было бы разумно. Это было бы логично. Это сделал бы любой нормальный человек, несущий в руках кружку с горячим кофе и ноутбук, в котором хранились все отчёты за последние три месяца, включая тот самый презентационный файл, над которым я работала три ночи подряд и который назывался «Годовой_отчёт_финальная_версия_реально_финальная_теперь_точно_финальная.pptx».

Но я не обошла. Может быть, потому что у меня болела голова. Может быть, потому что я уже две недели спала по четыре часа в сутки, потому что начальник решил, что мы должны «выжать максимум из второго квартала», хотя до второго квартала оставалось ещё три дня. Может быть, потому что я смотрела на это пятно и видела в нём всю свою жизнь — скользкую, неприятную, оставленную кем-то другим и никем не убранную.

Я поскользнулась.

Это было одновременно быстро и бесконечно медленно. Сначала моя левая нога поехала вперёд, как будто линолеум превратился в каток. Я почувствовала, как теряю равновесие, и в тот же момент мой мозг выдал гениальную мысль: спасти ноутбук. Да, именно так. Мои ноги уже летели к потолку, моя спина уже предвкушала встречу с полом, кофе уже рисовал траекторию в воздухе, напоминая коричневый метеоритный дождь, а я думала о ноутбуке. Я вытянула руки вперёд, пытаясь удержать его над головой, словно это был не серый корпоративный ноутбук с наклейками от предыдущих конференций, а мой собственный ребёнок.

Потом я поняла, что лечу не вниз. Я летела в сторону.

В сторону окна.

Окно было открыто. Кто-то — наверное, та же самая безответственная личность, что не вытерла кофе, — открыл его настежь, чтобы проветрить помещение после обеда. Это было десятое окно, десятый этаж, бизнес-центр «Горизонт» на улице Арбатской, и за окном была Москва. Москва в марте. Серая, мокрая, сосульчатая, где небо смешалось с землёй в едином сером коктейле.

Я не видела Москвы. Я видела только оконный проём, стремительно приближающийся ко мне, и свои руки, всё ещё держащие ноутбук над головой.

— Нет! — успела выкрикнуть я, хотя в этом крике было не столько отрицание смерти, сколько отрицание того факта, что я могу разбить технику.

А потом была тишина.

Нет, сначала был ветер. Ветер, который ворвался в мои лёгкие как ледяной кулак. Он выдул весь воздух из меня, и я не могла дышать. Я падала — я знала, что падаю, — но вместо того, чтобы видеть асфальт, я видела небо. Оно было серым. Оно было равнодушным. Оно не собиралось спасать меня.

Моё тело перевернулось в воздухе. Я смотрела вниз. Москва проносилась где-то далеко, слишком далеко, чтобы я успела её рассмотреть. Я видела только размытые пятна — серые дома, чёрные деревья, красные крыши машин. И асфальт. Асфальт, который становился всё ближе и ближе.

Я успела подумать о том, что это был глупый способ умереть. Поскользнуться на кофе. Упасть из окна. Это не героическая смерть, не красивая смерть, даже не трагическая — это идиотская смерть, достойная какого-нибудь анекдота. «Умерла от скуки на работе». «Умерла, пытаясь спасти корпоративный ноутбук». В моей голове пронеслась мысль о том, что будет написано в моём некрологе — и я даже не успела посмеяться над этим, потому что в следующий момент мир взорвался.

Он взорвался искрами.

Я ударилась — но не о землю. Я ударилась о что-то мягкое и шуршащее, что-то, что закружилось вокруг меня вихрем из белых и серых хлопьев. Это была бумага. Тысячи, десятки тысяч, может быть, миллионы бумажных листов. Они летали вокруг меня, как бешеные птицы, сверкая на свету своими краями. Я чувствовала, как они касаются моего лица, моих рук, моих волос, — они пахли чернилами и чем-то сладковатым, вроде старого клея.

Я не упала. Я провалилась.

Как будто асфальт подо мной исчез, превратившись в воронку из этой искрящейся бумажной массы. Она кружилась, затягивая меня вниз, вглубь, туда, где не было ни света, ни звука, только бесконечное шуршание страниц. Я пыталась ухватиться за что-нибудь — за край стола, за ножку кресла, за что угодно, — но мои руки хватали только бумагу. Она рвалась. Она осыпалась.

Я закричала, но крик утонул в этом бумажном водовороте.

А потом — всё кончилось.

Я упала. На этот раз по-настоящему.

Я ударилась о мягкую поверхность с глухим звуком и покатилась куда-то вниз, как мешок с картошкой. Мои руки разжались — ноутбук вылетел и, кажется, приземлился где-то рядом с неприятным хрустом. Я не могла видеть, потому что мои очки куда-то слетели, и мир вокруг превратился в размытое пятно.

— Ай, — сказала я.

Это было не то слово, которое я хотела сказать. Я хотела сказать что-то более выразительное, более сочное, что-то, что отражало бы весь ужас ситуации — слово с пятью-шестью буквами, которое обычно не говорят на собеседованиях. Но я сказала «ай», потому что мне было больно. И потому что я лежала непонятно где и не могла понять, жива я или нет.

— Ай-ай-ай, — раздался голос. Он был низким, рычащим и очень, очень недовольным. — Ты меня раздавила!

Я подняла голову. Или попыталась. Всё вокруг было каким-то тёплым, ворсистым и невероятно колючим. Я поняла, что лежу на чём-то, что напоминало огромный стог сена, но при этом дышало.

Я села, насколько смогла, и прищурилась. Мои очки были где-то рядом — я нащупала их рукой и надела. Мир стал резким, чётким и абсолютно безумным.

Это был стог сена. Только это был не сен. Это были сотни тысяч колючек — тонких, острых, торчащих во все стороны. И они росли на спине гигантского ёжика.

Ёжик был огромным. Размером с небольшой автомобиль. Он сидел — или стоял? — на четырёх лапах и тяжело дышал, и каждое его дыхание заставляло его колючки вибрировать, издавая противный дребезжащий звук. Его глаза горели красным огнём — два тлеющих угля в мохнатой морде, увенчанной влажным чёрным носом.

— Слезай! — прорычал ёж. — Немедленно! Ты меня раздавила своим телом! Ты хоть представляешь, как долго я добивался идеальной формы своих колючек? Я их укладывал всё утро!

Я не могла пошевелиться. Я смотрела на это существо, и мой мозг пытался найти логическое объяснение. «Я умерла, — думала я. — Упала из окна, разбилась, и теперь моё сознание порождает галлюцинации. Это предсмертное состояние. Через минуту я всё пойму».