Айрина Лис – Агентство "Тихий ужас", или Как я продала душу (в ипотеку) (страница 3)

И тут мой взгляд упал на нижнюю часть документа. Там, где обычно пишут «подпись покупателя» и «подпись продавца», красовалась только одна подпись — витиеватая, чернильная, с росчерком. А ниже было написано от руки (почерк на этот раз бабушкин):

«Осталось только твоё имя, Аннушка. Ручку возьми в ящике стола. Там, где всегда».

Где всегда. В левом верхнем ящике бабушкиного письменного стола, где лежали всякие мелочи — скрепки, старые открытки, засохшие ручки. Я подошла к столу, выдвинула ящик. Среди прочего хлама лежала шариковая ручка. Самая обычная, с логотипом «Сбербанка». Бабушка, ты что, серьезно?

Я вернулась к свитку. Бред, конечно. Какой-то розыгрыш. Мистификация. Но бабушка не была склонна к мистификациям. Она вообще была самым серьезным человеком из всех, кого я знала.

«Если решишься».

Я подумала о своей «двушке» с ипотекой. О работе, которая высасывает душу. О бесконечной гонке, в которой финиш всегда отодвигается. И о том, что, возможно, где-то там, в мире бабушкиных сказок, существует дом, где сквозняков боятся призраки, а ведьма наводит порядок в ЖЭКе. Дом, который ждет меня.

«Не бойся. Твой дом всегда с тобой».

Я взяла ручку и, прежде чем здравый смысл успел вмешаться, поставила подпись.

Бумага под пальцами потеплела. Стала горячей. Обожгла — я одернула руку, но ладонь уже прилипла к свитку, будто приклеилась. Свиток начал светиться изнутри мягким золотистым светом, проявляя строку за строкой. Комнату залило сияние — не ослепляющее, уютное, как свет свечи в темноте. Запах ночного леса усилился, стал почти осязаемым, и теперь к нему примешивался еще один аромат — старых книг, свечного воска и чуть-чуть дыма. Пахло бабушкой.

— Что за... — начала я, но закончить не успела.

Мир качнулся. Пол ушел из-под ног. Меня закрутило в водовороте света, звуков и ощущений — мелькнули звезды, облака, чьи-то лица, обрывки фраз на незнакомом языке, запах серы и ромашек, чей-то смех. Я летела сквозь пространство, время и здравый смысл, утратив ориентацию в реальности в тот момент, когда подписала эту проклятую (благословенную?) бумагу.

Последняя отчетливая мысль была не «спасите» и не «я умерла», а абсурдное, профессионально-рефлекторное:

«Если там дом, надеюсь, планировка приличная и метро рядом».

А потом свет померк.

Я открыла глаза.

Я лежала на чем-то мягком и пыльном. Пахло, как в антикварной лавке: старое дерево, сухие травы, легкий налет тлена. Где-то тикали часы — не современные кварцевые, а старинные, с боем. За окном (окном?) стояла тьма — не городская, подсвеченная фонарями и рекламой, а абсолютная, как в лесу далеко от цивилизации.

Я села. Голова кружилась, но мысль работала четко, как после тройного эспрессо. Итак, что мы имеем: я, Анна Пышкина, двадцати восьми лет, старший риелтор агентства «Элит-Комфорт», обладательница ипотечной «двушки» и хронического гастрита, нахожусь неизвестно где после того, как подписала сомнительный документ из бабушкиной шкатулки. Прекрасно. Просто прекрасно.

— Эй? — позвала я осторожно. Голос прозвучал глухо, без эха. Пространство вокруг явно было небольшим и хорошо обставленным (мягкая мебель, ковры, портьеры — всё это поглощает звук, я знаю по роду деятельности).

Никто не ответил. Только часы продолжали отстукивать свой ритм. Тик-так. Тик-так.

Я осторожно спустила ноги на пол. Пол оказался деревянным, с щелями, из которых тянуло все тем же холодом. Обувь отсутствовала — мои туфли-лодочки, очевидно, не пережили путешествия. Впрочем, колготки тоже были целы, что уже радовало. Я всегда предпочитала дорогие колготки, которые не рвутся от первого же неосторожного движения, и сейчас это оправдалось самым неожиданным образом.

Я встала. Колени подрагивали, но держали. Определенно, это достижение. Сделала шаг — пол скрипнул, но не провалился. Еще достижение. Глаза постепенно привыкали к темноте, и я уже различала очертания предметов: массивный платяной шкаф, трюмо с зеркалом, большое кресло с высокой спинкой, камин (камин!), в котором тлели угли, источавшие слабый красноватый свет. Значит, кто-то здесь есть.

— Если вы меня похитили с целью выкупа, — произнесла я в пространство уже увереннее, — должна вас разочаровать. Мои родственники не заплатят. У меня только бабушка, и та недавно... В общем, не заплатят. А моя ипотека вам и даром не нужна.

Молчание. Только угли в камине тихо потрескивают. Я сделала еще шаг. Теперь стало видно, что комната, в которой я нахожусь, явно не похожа на больничную палату, полицейский участок или маньячную берлогу. Скорее гостиная в старом дворянском особняке, который не ремонтировали лет сто, но содержали в относительной чистоте.

На стене висели картины. Я приблизилась к одной из них (трюмо осталось за спиной, и в его зеркале на мгновение мелькнуло мое отражение — бледное, взлохмаченное, с дикими глазами, но определенно мое), и попыталась рассмотреть портрет. На картине был изображен мужчина в старомодном камзоле. Лицо его показалось мне смутно знакомым, но в полумраке разглядеть детали было сложно. Мне показалось, или он подмигнул?

— Ну-ну, — сказала я сама себе. — Галлюцинации после подписания документов — это профессиональный риск. Надо было читать мелкий шрифт.

В этот момент в камине что-то зашуршало, и я подпрыгнула на месте.

— Кто здесь? — мой голос прозвучал на полтона выше, чем хотелось бы. Терять самообладание перед лицом неизвестности было непрофессионально.

— Всего лишь я, — раздался ворчливый голос из камина. — Не ори. У меня от твоего визга сажа осыпается, потом убирай.

Я замерла. Голос шел из камина.

— Ты... вы... Вы кто?

— А сама-то как думаешь? — в камине заплясал язычок пламени, и из него высунулась крошечная ящерка, светящаяся изнутри оранжевым. — Саламандра я. Звать Зола. Отвечаю за отопление. А ты — новая хозяйка, что ли?

Саламандра. Говорящая. В камине.

Я медленно опустилась в кресло (то самое, с высокой спинкой — оно оказалось удивительно удобным, хоть и пахло пылью) и попыталась осмыслить происходящее. Мой мозг, закаленный в боях с налоговыми декларациями и ипотечными калькуляторами, отказывался принимать реальность, в которой говорящие ящерицы отвечают за отопление. С другой стороны, он же полчаса назад принял реальность, в которой старый свиток может перенести человека неизвестно куда. Так что пора обновлять прошивку.

— Новая хозяйка, — повторила я. — Допустим. А где я нахожусь?

— В особняке агентства «Тихий Ужас», — ответила Зола и выплюнула крошечную искорку на угли. — Лучшее агентство недвижимости в Некрополисе. Было когда-то. До того, как твоя бабушка померла и всё пошло наперекосяк.

У меня внутри что-то оборвалось.

— Моя бабушка?

— Ну да. Марья Петровна. Ведьма. Риелтор. Хорошая была женщина. Строгая, но справедливая. Мы ее все уважали. А ты, стало быть, наследница.

Бабушка — ведьма. Риелтор. В мире, где есть говорящие саламандры.

— Я риелтор, — сказала я, и это прозвучало так буднично, что Зола фыркнула искрами.

— Знаю, что риелтор. Кровь — она свое берет. Только ты-то земная, человеческая. Справишься ли?

— Справлюсь, — ответила я с уверенностью, которую на самом деле не чувствовала. — Я всегда справляюсь. Это мой девиз. И мое проклятие.

Где-то в глубине дома протяжно завыл ветер. Или не ветер. Часы пробили двенадцать раз. Я сидела в старом кресле, в незнакомом мире, босая, в деловом костюме и с единственной мыслью: «Надо найти Бублика и разобраться в ситуации». Откуда я знала про Бублика? Из завещания. В шкатулке, под свитком, лежал еще один листок — письмо от бабушки, которое я успела прочитать, пока меня несло сквозь пространство. В письме было написано: «Слушайся Бублика. Он кот и зануда, но дело знает».

В дверь гостиной кто-то поскребся.

— Войдите, — сказала я тоном, которым обычно приглашала клиентов в переговорную. Профессиональная привычка неистребима.

Дверь приоткрылась, и в комнату вошел кот.

Огромный, черный, с проседью на морде и в холке, с глазами цвета старого золота, он двигался с грацией танка, который пытается притвориться балериной. Остановился посреди комнаты, окинул меня оценивающим взглядом и тяжело вздохнул.

— Проснулась, горе наше, — произнес он голосом бухгалтера, который только что обнаружил недостачу в годовом отчете. — Значит так. Я Бублик. Коммерческий директор этого богадельного заведения, хранитель порога и твое персональное проклятие. Пора работать.

Я открыла рот, но слов не нашлось. Говорящий кот — это все-таки перебор даже для четверга.

— Закрой рот, — посоветовал Бублик. — Муха залетит. У нас тут, знаешь ли, мухи не простые, а с претензией. Потом не выселишь без суда.

Я закрыла рот. Потом открыла снова.

— Бублик?

— Он самый. В честь хлебобулочного изделия, — кот прошествовал к камину и уселся перед ним, обернув хвост вокруг лап. — Бабушка твоя, Марья Петровна, Царствие ей Небесное и Уголок в Тенебрисе, была женщиной с юмором. Я у нее пятнадцать лет проработал. И вот теперь — ты.

— И вот теперь — я, — повторила я. — А что значит «пора работать»?

Бублик снова вздохнул, и этот вздох был полон такого вселенского страдания, что ему позавидовал бы любой бухгалтер в разгар налогового сезона.

— А то и значит, — он кивнул на журнальный столик, на котором лежала пухлая папка, завязанная тесемкой. — Ознакомься. Долги агентства за последние сто лет. Коммунальные услуги, налог на недвижимость, пеня, штрафы, пени на штрафы и штрафы на пени. Если не закроем долги в течение трех полнолуний — особняк отойдет теням из Подвальной Канцелярии. А вместе с особняком — и ты.