Айрина Лис – Агентство "Тихий ужас", или Как я продала душу (в ипотеку) (страница 2)

— О, ТЭЦ! — я всплеснула руками с энтузиазмом, достойным торговца чудо-пылесосами. — Это же замечательно! Вы в курсе, что объекты промышленной архитектуры сейчас входят в моду? Это называется лофт-эстетика. Помните, как в Нью-Йорке старые заводы переделывают в элитные апартаменты и продают за миллионы долларов? Здесь то же самое! Трубы, индустриальный пейзаж, брутальность... Очень модно, очень современно. Ваши друзья обзавидуются.

Кристина просияла. Она уже представила, как выкладывает в соцсети фотографии на фоне труб. Максик, кажется, хотел возразить, но подруга сжала его локоть с силой, которая не предвещала ничего хорошего для его локтя в будущем.

— И шума нет? — все-таки выдавил он.

— Какой шум? — я округлила глаза в искреннем недоумении. — ТЭЦ работает абсолютно бесшумно. Современные технологии, экологичность, шумоподавление. Вы даже не заметите, что она там есть. А зимой у вас всегда будет тепло, потому что трубы отопления проходят прямо рядом с домом. Экономия на обогреве — это, знаете ли, существенный плюс к бюджету.

Я говорила и говорила — гладко, убедительно, с той особой интонацией, которая усыпляет бдительность лучше любого снотворного. Слова лились из меня рекой. Я расписывала прелести гардеробной («представьте, все ваши наряды в одном месте, как в бутике»), преимущества второго санузла («утром не придется занимать очередь, чтобы почистить зубы»), удобство расположения («до центра двадцать минут на машине» — я умолчала, что это в три часа ночи, а в час пик можно смело умножать на три).

Через час они подписали договор.

Я смотрела, как Кристина выводит свою подпись — старательно, с вензелями, явно репетировала перед зеркалом. Максик черкнул свою быстро, будто хотел поскорее покончить с неизбежностью. Ну что ж, добро пожаловать в мир ипотечного рабства, ребята. Добро пожаловать в клуб.

Когда дверь за ними закрылась, я позволила себе выдохнуть и стянуть туфли под столом. Каблуки — орудие пытки, замаскированное под предмет гардероба. Мои ноги гудели так, будто я не сидела в переговорной, а бежала марафон. Впрочем, каждая сделка — это марафон. Только бежишь ты не ногами, а языком и мимикой.

Я взглянула на часы. Половина седьмого. Рабочий день подходил к концу, но у меня было запланировано еще одно дело. Точнее, не запланировано, а отложено до последнего, потому что я всеми силами избегала его выполнения. Бабушкина квартира.

Бабушка умерла месяц назад. Ушла тихо, во сне, как и положено порядочным бабушкам. Мне сообщили об этом соседи, потому что я, стыдно признаться, не навещала ее уже месяца три. Работа, сделки, ипотека — классический набор оправданий дрянной внучки, которая не может найти время на звонок родному человеку. Я приехала на похороны, стояла под мелким дождем с дурацким букетом гвоздик, чувствовала себя последней сволочью и думала, что бабушка заслуживала большего. Большего внимания, большей любви, большей... меня.

А теперь нужно было разобрать ее вещи. Квартиру выставили на продажу (ну а что еще с ней делать?), и завтра должен был прийти оценщик. Я оттягивала этот визит до последнего, придумывая отговорки: то ипотека горела, то клиенты, то погода не та. Но деваться было некуда. Надо.

Я завела машину и выехала с парковки. Дождь усилился, превратив дорогу в зеркало, в котором отражались огни фар и мои собственные невеселые мысли. Город проплывал за окнами машины серой массой — многоэтажки, рекламные щиты, светофоры, бесконечные пробки. Я ненавидела этот город. И любила его. И не могла из него уехать. Ипотека, помните?

Бабушка жила на другом конце города, в старом районе, который каким-то чудом избежал джентрификации. Здесь еще сохранились пятиэтажки, палисадники с чахлыми розами и бабушки на лавочках, которые знают о вас всё еще до того, как вы родились. Я припарковалась у подъезда и заглушила мотор. Несколько минут просто сидела, глядя на темные окна четвертого этажа.

Ну давай, Пышкина. Ты продала «трешку» с видом на ТЭЦ. Неужели боишься пустой квартиры?

Боюсь. Не квартиры. Воспоминаний.

В подъезде пахло так же, как в моем детстве: сыростью, кошками и чем-то жареным. Этот запах не менялся десятилетиями. Сколько я себя помнила, столько он и существовал — фон, на котором разворачивались события моей жизни: первые шаги, первые слова, первые «неуды» в школе (почерк, чтоб его), первые свидания (неудачные), первые разочарования (многочисленные). Бабушка всегда была рядом. Она не читала нотаций, не учила жизни. Она просто сидела в своем кресле, вязала бесконечный шарф (который никак не заканчивался, потому что она его распускала и начинала заново — «для медитации», говорила она) и слушала. И от одного ее присутствия становилось легче, будто весь мир со своими проблемами отступал на шаг назад, уважая ее молчаливую мудрость.

Я поднялась на четвертый этаж. Лифта в доме не было — «кардиотренировка», шутила бабушка, когда я жаловалась на сто восемьдесят три ступеньки. Я считала их каждый раз. Сто восемьдесят три. Магия чисел, которую я придумала в детстве и от которой так и не смогла избавиться.

Ключ повернулся в замке с отчетливым щелчком. Дверь открылась с тем самым скрипом, который я помнила с пеленок. Бабушка никогда не смазывала петли: «Пусть скрипит. Если ночью заберутся — хоть проснуться успею».

Я вошла.

В квартире пахло сушеными травами. Бабушка всю жизнь собирала какие-то букетики, развешивала их по стенам, раскладывала по холщовым мешочкам. В детстве я думала, что это для красоты или отпугивания моли. Повзрослев, предположила хобби в духе фитотерапии. Теперь, стоя в пустой темной прихожей, я вдруг поняла, что понятия не имею, чем на самом деле занималась бабушка. Чем она жила, чем дышала, во что верила. Кроме меня, у нее никого не было. И кроме нее, у меня — тоже. Два одиночества, пытавшиеся согреться друг о друга в этой маленькой квартирке с видом на старый тополь.

Я сняла пальто и прошла в гостиную. Здесь все оставалось нетронутым. Старое кресло-качалка, в котором бабушка проводила вечера. Плед, связанный еще прабабушкой (или прапрабабушкой — я постоянно путала). Сервант, битком набитый фарфоровыми статуэтками, которые я обожала рассматривать в детстве. Книжный шкаф, в котором за стеклом стояли потрепанные томики — от русской классики до справочников по ботанике.

— Ну что, бабуль, — прошептала я в пустоту. — Прости, что так редко приезжала. И что сейчас приехала только из-за продажи. И вообще. Прости.

Тишина была мне ответом. Гулкая, плотная, как вата.

Я прошлась по комнатам. Включила свет — старую люстру с плафонами в виде тюльпанов, которые я в детстве считала верхом изящества. Остановилась у книжного шкафа, пробежала пальцами по корешкам. Пыль. Везде пыль.

Надо разбирать вещи. Надо сортировать: что на выброс, что на память, что для оценщика. Я взяла стопку старых газет, лежавших на журнальном столике, и вдруг замерла. Сверху лежала записка, написанная бабушкиным почерком — мелким, бисерным, с характерным наклоном вправо:

«Аннушка, если решишься — всё в антресолях. Ключ на старом месте. Не бойся. Твой дом всегда с тобой».

У меня перехватило дыхание. Аннушка. Она называла меня так только в детстве. Позже — Аня, Анюта. А тут — Аннушка. Будто знала, что я буду чувствовать себя маленькой потерянной девочкой, когда приду сюда одна.

«Если решишься». На что?

Я подошла к антресолям. Это была такая кладовка под потолком прихожей, куда в детстве меня не пускали — «упадешь, расшибешься, там старые вещи, ничего интересного». Ключ был на старом месте — в фарфоровой сахарнице на серванте. Я помнила это с детства. Маленький латунный ключик с головкой в виде трилистника.

Стул подо мной скрипнул, когда я встала на него, чтобы дотянуться до антресолей. Замок открылся легко, будто его смазывали только вчера. Дверца распахнулась, и на меня пахнуло холодом. И ещё — запахом. Странным, незнакомым. Так пахнет ночной лес после дождя. Сырость, мох, что-то грибное, пряное, древнее.

Я пошарила рукой и нащупала шкатулку.

Она была тяжелой для своих размеров. Деревянная, потемневшая от времени, с вырезанными на крышке узорами, которые напоминали то ли растительный орнамент, то ли какую-то письменность. Я спустилась со стула и поставила шкатулку на стол. От нее шло странное тепло, будто внутри лежала грелка.

«Если решишься — всё в антресолях».

Я открыла крышку.

Внутри лежал свиток. Не бумага, а скорее тонкий пергамент, свернутый в трубку и перевязанный черной ленточкой, к которой был прикреплен сургучовой печатью крошечный медальон с уже знакомым трилистником. Я осторожно развернула свиток. Почерк был не бабушкин — незнакомый, старомодный, с завитками и вензелями, какой бывает в старинных рукописях. Но читался он почему-то легко, будто буквы сами складывались в слова у меня в голове.

«Купчая крепость на дом со службами и ужасами в третьем квартале Тенебриса, что в виконстве Некрополис-на-Кровище, с прилегающими угодьями и привидениями, передается в вечное владение предъявителю сего...»

Я фыркнула, не удержавшись. Купчая крепость. На дом с ужасами. Бабушка, ты была той еще затейницей. В детстве она рассказывала мне сказки — странные, ни на что не похожие. Про призраков, которые боялись сквозняков. Про демона, который не мог попасть домой, потому что забыл ключи и вынужден был ночевать на лавочке в парке. Про ведьму, которая устроилась работать в ЖЭК и навела там такой порядок, что жители окрестных домов перестали жаловаться на протечки. Я думала, это просто сказки. Сейчас, глядя на свиток, я уже не была в этом уверена.