Айрин Лакс – Прости, но будет больно (страница 4)
— Что?
— Так. Не целуются.
Он говорит это раздельно, как объясняют ребёнку, который не понял с первого раза.
Объясняет без насмешки и даже с каким-то терпением.
От его терпеливых, снисходительных интонаций мои щёки становятся красными и горячими раньше, чем я успеваю сообразить, что мне полагается возмутиться. Я возмущаюсь задним числом.
— А вы, видимо, эксперт в поцелуях?
Он молчит секунду. Две. Я успеваю пожалеть, что сказала.
— Эксперт, — говорит он наконец. — В числе прочего.
Я фыркаю. Получается не так, как хотелось — не пренебрежительно, а коротко и нервно, потому что воздуха в груди вдруг становится меньше, чем я рассчитывала.
Просто становится почти нечем дышать, и в этом виноват он — и его присутствие там, где чужим быть не положено.
— И что же вы скажете,
Он смотрит ещё пару секунд — так, как смотрят, когда взвешивают, стоит ли вообще тратить время и слова ответ. Потом говорит:
— Ты дёшево продала то, что можно купить дороже.
Говорит — и замолкает.
Не добавив больше ничего.
Просто сказал и думай, что это значит.
Я чувствую, как у меня горят уже не только щёки, у меня уже горит шея от ключицы до подбородка, ровной горячей полосой.
— Я своими поцелуями не торгую, — говорю я.
И, потому что одной фразы оказалось мало, добавляю:
— И вообще, это не ваше дело.
Сказала и сразу же пожалела: как-то по-детски это прозвучало.
Ещё осталось высунуть язык и сказать: бе-бе-бе!
Он наклоняет голову едва заметно, ровно настолько, чтобы стало понятно, что он услышал и счёл сказанное забавным.
Не смешным.
Забавным.
Это два разных слова, и я только сейчас понимаю, какая между ними тонкая, но острая разница.
Острая, как скальпель.
— Поскольку ты спросила моё мнение, — говорит он. — Теперь это моё дело.
Он делает шаг. Один. Не ко мне ещё — в сторону кресла, мимо стола, по дуге. Будто ему просто стало удобнее так стоять. Но дуга построена так, что после этого шага окно оказывается у меня за спиной, а он — между мной и дверью.
Я замечаю это, когда он уже совсем рядом, и вся обстановка буквально кричит: я не смогу выйти, не пройдя мимо него.
А он точно не позволит выйти раньше, чем он захочет.
Я будто в ловушке, хотя ничего плохого или опасного ещё не произошло.
Просто чувствую телом: это сложнее, чем кажется на первый взгляд.
— Ваше дело?
— Любое дело, которое я считаю своим… — продолжает. — Я довожу до конца.
Жар, который начался под ключицей, теперь плавится у меня внутри — медленно, тяжело, как воск. Стекает ниже. Клубится в низу живота тёплым тугим комом, который я никогда раньше не ощущала так отчётливо и не знаю, что с ним делать.
От одних его слов. От того, как он стоит.
От того, что я не ухожу, хотя могла бы.
Я могла бы.
Или не могла?
Запуталась на ровном месте…
— И что в таком случае означает…
— Довести. До конца. Начать и за-кон-чить.
— То есть, научить? — говорю я.
Получается хрипло. Я хотела сказать это иронично, но получается короткое предложение, в котором больше вопроса, чем насмешки, а согласия больше, чем вопроса.
Я слышу себя со стороны и ужасаюсь. Он слышит меня и не подаёт виду.
Он делает ещё шаг.
Ближе. Неспешно.
Он движется так, словно у него нет ни одной причины торопиться в этой жизни.
Так, словно он всегда успевает и появляется именно тогда, когда считает нужным.
Я отчётливо вижу ткань его рубашки — тонкую, чёрную, плотно обтягивающую широкие плечи. Рубашка расстёгнута на одну пуговицу больше, чем полагалось бы в чужом доме.
Запах становится гуще и глубже — табачный, горьковатый. Мне становится неловко так, что хочется закрыться руками. Жарко так, что я чувствую, как платье прилипает к спине под лопатками.
Я оказываюсь в ловушке между книжной полкой и ним — и понимаю это окончательно, и понимаю, что могла бы сделать шаг вбок и обойти, и не делаю.
Я сделала шаг назад.
Отступила и не поняла, когда именно.
Он останавливается на расстоянии, которое считывается гораздо ближе, чем приличное. Я смотрю ему в воротник, потому что в глаза смотреть становится невозможно. Воротник чёрный, плотный, безупречно ровный.
Шея крепкая, смуглая, с синеватыми венами.
— Если ты очень хорошо меня попросишь, — говорит он.
Тихо. Прямо мне в макушку.
Боже.
Он сделал последний шаг так, что я этого совсем не поняла, и теперь между нами едва ли можно просунуть ладонь!
Я поднимаю голову, не зная, откуда у меня берётся эта смелость — поднять голову и встретиться с ним глазами на этом расстоянии.
Встретиться глазами и остаться стоять, с этим знанием, что он сейчас слышит, как у меня сбилось дыхание.
Может быть, во мне говорит отцовский характер, который иногда просыпается не вовремя. Может быть — то самое имя, которое мне дали при рождении и которое я сегодня впервые пробую одержать победу там, где даже вступать в игру не стоило.
Я смотрю ему в глаза. Чёрные. Близко.