Айрин Лакс – Прости, но будет больно (страница 3)

Высокий, в чёрной рубашке без галстука, без пиджака — единственный во всём доме, кто посмел снять пиджак, и единственный, кому это сошло бы с рук.

Левая рука лежит вдоль бедра, расслабленная. Я не сразу различаю между большим и указательным пальцами что-то синее, выцветшее, маленькое — узор.

Потом пригляделась, это был скрипичный ключ.

Глаза у него чёрные.

Тёмные настолько, не отличить зрачок от радужки. Они словно колодцы без дна, и не моргают.

Он смотрит на меня так, как смотрит человек, который зашёл по делу, обнаружил, что в его кабинете кто-то сидит, и решает — выгнать сейчас или подождать, чем закончится.

Он выбрал подождать и, судя по усмешке, прячущейся в уголках его губ, он для себя что-то решил и пришёл к каким-то выводам.

Я не отвожу глаз.

Просто не могу.

Никита, ощутив, что поцелуй прервался, открывает глаза.

Видит того же мужчину, что и я.

Бледнеет.

С его лица схлынули волной все, до единой, краски.

Просто стал белый, как стена, глаза расширяются. Он даже попытался что-то сказать, но лишь сипло выдохнул: кхыыы…

Так, словно он этого человека знает, и знает, что он из себя представляет.

А я — нет.

Никита отшатывается так резко, что наступает мне на ногу острым каблуком ботинка по босой плюсне. Я охаю.

Он краснеет до ушей и пятится к окну, будто оттуда есть запасной выход.

Мужчина в дверях не шевелится.

Просто застыл тёмной тенью.

Медленно поднимает бокал с виски и отпивает, не говоря ни слова.

Никита прочищает горло и опускает взгляд куда-то в ковёр. Его потряхивает, и даже кончики ушей стали красными.

— Прошу прощения, — говорит Никита, блеет, как баран, который уже увидел нож в руках мясника и понял, что это значит. — Я не… Я просто.

— Иди.

Одно слово.

Тихо.

И немного лениво.

Он говорил не громче, чем блеющий Никита.

Но силы в одном слове столько, что весь воздух сжимается.

Никита срывается с места так, будто его толкнули в спину и дополнительно отвесили пинка под зад. Проходит мимо мужчины боком, не поднимая головы, задевает плечом косяк, извиняется второй раз.

Его уже нет в комнате, а из коридора доносятся извинения — уже в третий раз!

Дверь он за собой не закрывает.

Мужчина дотягивается левой рукой, не глядя, и прикрывает дверь мягко, до щелчка.

Скрипичный ключ мелькает на секунду в воздухе и опускается.

Мы остаёмся вдвоём.

Я стою на одной ноге — на той, на которую не наступили, и пытаюсь незаметно перенести вес на вторую.

Получается плохо.

Нога, на которую Никита наступил, словно слон, саднит.

И сердце от чего-то грохочет.

Я чувствую каждый удар сердца отдельным толчком в горле, в висках.

Только теперь сердце грохочет не от поцелуя, а от того, что этот мужчина и я в тесном пространстве — одни.

— Ника, — говорит он. — Вероника. Ника — красивее. Победа.

Не вопрос. Утверждение. Он знает, как меня зовут и точно знает, что я дочь Седова.

Он держится так, будто знал, что я в библиотеке не одна и вошёл сюда не случайно.

Я расправляю плечи, сглатываю. Говорю:

— Мы знакомы?

Голос у меня получается не писклявый и на том спасибо.

Он не отвечает сразу.

Он вообще не спешит говорить.

Вместо этого он отрывает плечо от косяка, делает шаг в комнату.

Всего один, ленивый шаг, после которого пространство вокруг становится его.

Сразу же воздух в библиотеке становится плотнее. Будто кто-то прибавил гравитацию…

— Нет, — говорит он. — Пока нет.

Проходит мимо меня, не задев, но мимо так, что я ощущаю его запах: что-то тёмное, горьковатое, с табачной нотой. Слишком сложное сочетание, аромат не из тех, что висят на каждом.

Мужчина подходит к окну, потом разворачивается.

— Никита, — говорит он. — Имя для собаки.

Это не реплика, обращённая будто не ко мне. Он говорит так, будто случайно обронил монетку и просто смотрит, куда она закатится.

Его слова толкаются остро мне под рёбра, вызвав учащённый стук сердца.

— Это не я выбирала ему имя, — говорю я.

— Конечно, не ты. Но именно ты выбрала делать это губами с тем, у кого имя, как у собаки, и роль — соответствующая.

Он усмехается. Усмешка у него едва заметная — лишь левым углом рта, и она не задевает выражения его глаз.

Он продолжает смотреть, не моргая. Я начинаю понимать, что он, кажется, очень редко моргает.

— Я целовалась.

— Нет, ты кое-что делала своим ртом. Это не поцелуй, так не целуются, — говорит он.

Я открываю рот. Закрываю. Открываю снова.