Айрин Лакс – Прости, но будет больно (страница 14)

Одному богу известно, чего мне стоило сознаться в собственной несостоятельности и произнести эти несколько слов: пытке подобно!

— Сейчас нет времени на обсуждение. Встретимся завтра в девять?

— В десять, — говорю я

Из упрямства переношу попозже, словно это что-то решит!

Кантемиров приезжает в десять.

В коридоре снимает пальто сам и поднимается в кабинет с таким видом, будто это он меня сопровождает, а не наоборот.

Ему хватило одного взгляда и несостыковка, над которой я так долго ломала голова, была объяснена в три минуты. Боже, это не ошибка, это просто настолько тонкий и хитрый ход, до которого я сама бы ни за что не додумалась!

Кантемиров добавляет:

— Твой отец так часто оформлял. Здесь есть лазейка между гражданско-правовым кодексом и налоговым. В таких случаях для юриспруденции имеет в виду и ведётся учёт по первой формулировке, а вторая — для налоговой.

Я записываю, потому что не уверена, что запомню.

Вроде бы запомнила, но в последнее время приходится столько всего учитывать.

— Кстати, ты могла бы нанять управляющего, — небережно замечает он.

— И пустить незнакомого человека в святая святых? Вот уж нет. Лучше я сама как-нибудь. Научусь!

— Иного ответа от дочери Седова я и не ожидал. До скорого, Ника.

Я выдыхаю, когда хлопает входная дверь, и сама не понимаю, выдыхаю от облегчения или от чего-то другого.

***

Через четыре дня он приезжает сам. Без звонка.

Я работаю на втором этаже, в маленькой гостиной, пробую разобраться с очередной папкой и пью третью чашку остывшего кофе. Оказывается, холодный кофе, с шапкой мороженого и просто остывший — две разные вещи.

В первом случае — вкусно, во втором — невыносимо!

Я слышу внизу звонок в ворота и подхожу к окну.

Чёрный заниженный седан стоит перед домом. Кантемиров выбирается из машины. Он сам был за рулём и говорит что-то охраннику, поднимая ладонь к воротам в небрежном жесте, обозначающем «я свой, открывайте».

Охранник открывает без вопросов.

Я успеваю убрать чашку с подоконника и спуститься в прихожую за полминуты до того, как его впустили.

— Ехал мимо, — говорит он, переступая порог. — Заехал.

— Мимо?

— Да. Мимо тебя.

Говорит — и снимает пальто. Без приглашения. Я даже не соображаю в ответ. Он вешает пальто сам, на тот же крючок, что и в первые два раза, как будто крючок принадлежит ему. Потом он разворачивается ко мне с лёгкой улыбкой.

— Я тебе помешал?

— Нет.

— От тебя пахнет кофе, нальёшь и для меня чашечку?

Я вдруг понимаю, что он меня как будто бы между делом, случайно приучает к себе.

— Придётся варить новый. Я выпила невовремя и получилась редкая гадость.

— Может быть, ты и сварила гадость? Покажи, как ты это делаешь.

И, разумеется, Кантемирову и здесь есть, чему меня поучить: немного изменить степень помола зёрен, более плотно трамбовать кофе в рожке. Молоко для пенки — холоднее, не той жирности.

Такое чувство, будто он знает всё. И кофе мы готовим наполовину: часть — он, часть — я.

— И как тебе?

— Вкусно. Интересно, есть что-то, чего вы не умеете делать?

— Конечно.

— Например?

— Не умею проезжать мимо девушек, которые пьют дряной, холодный кофе и упрямо ломают голову над очень сложным делом, которое любая другая поручила бы кому-то ещё.

Я покраснела и разволновалась от таких слов.

Мы садимся на кухне. Он сидит напротив меня за длинным столом, в чёрном свитере с высоким горлом, держит кружку обеими ладонями, греет пальцы. Татуировка у меня перед глазами всё время разговора.

— Как ты?

— В каком смысле?

— В прямом. Как ты? Адаптировалась, что отца нет, или всё ещё ждёшь, что это его авантюра?

Я едва не поперхнулась: он как будто прочитал мои тайные мысли.

— Откуда… Как?

— Ничто человеческое мне не чуждо. И потом, я сам первым делом решил, что это афера. Увы, всё реально, — Тимур качает головой, и в этом жесте я читаю искреннее сочувствие.

Я не сразу смогла ответить. У меня никто за пять недель не спрашивал «как ты». У меня спрашивали, когда я смогу подписать, во сколько встреча, не забыла ли я о долговых обязательствах, напоминали о платежах по кредиту.

Я даже теряюсь.

Потому что это задевает изнутри какие-то струны души.

Он… их постоянно задевает, сама того не ведая.

— Нормально, — говорю я.

Он молчит.

— Сплю плохо, — добавила я зачем-то. Не хотела , но сказала.

— Снится?

— Нет.

— Это хорошо.

— Почему хорошо?

— Когда снится, становится совсем невыносимо, сложнее пережить потерю и смириться. Когда не снится, просто возникает ощущение, будто не хватает воздуха. Это пройдёт.

Кантемиров говорит это, как человек, который знает, о чём говорит.

— А вам когда снилось что-то подобное?

Он улыбается.

— Давно.

— Кто?