Айрин Лакс – Прости, но будет больно (страница 12)

Я нажимаю вызов.

Он отвечает после третьего гудка.

Не «алло». Не «слушаю».

Тишина.

— Тимур Асланович, — говорю я.

Голос у меня всё-таки дрожит. На отчестве.

— Ника.

Он говорит это так, как будто мы расстались полчаса назад и продолжаем разговор.

Просто моё имя — короткое, домашнее.

— У меня вопрос, — говорю я. — По бумагам отца.

— Слушаю.

— Не по телефону.

Пауза. Короткая.

— Хорошо. Когда?

— Утром, — говорю я.

— Во сколько?

— В девять.

— Хорошо.

Молчание. Я жду, что он добавит что-нибудь — спросит адрес, уточнит, разъяснит. Он ничего не говорит, словно всегда знает, где я окажусь.

— Ника, — говорит он.

— Что?

— Положи трубку и иди спать. В полвторого ночи хорошенькие девушки должны спать и видеть сны о неприличных поцелуях, а не перебирать старые бумаги отца, гадая, что они означают.

Это не вежливая фраза на прощание. Это инструкция, которую нужно выполнить сразу же.

Но я медлю, иду спать намного позднее и, разумеется, плохо сплю.

Точно так же плохо, как все эти девять дней после смерти отца.

***

Просыпаюсь в восемь.

Делаю кофе сама, но не пью его — забываю. Одеваюсь. Сначала в платье. Потом снимаю и переодеваюсь в свитер с джинсами, потому что вдруг понимаю, что платье — это слишком для девяти утра.

Волосы я собираю в хвост низко, не на затылке. Никакого макияжа.

Ровно в девять — звонок в дверь и, разумеется, это он.

В девять ровно — и ни минутой позже.

Он стоит на пороге — высокий, в чёрном пальто, в чёрной водолазке под ним, без шапки несмотря на сырое утро.

Волосы у него чуть влажные — то ли от мороси, то ли от того, что он недавно мыл голову.

Я сразу чувствую запах. Тот самый. Табачно-горький, с тёплой кожаной нотой. Запах проникает в прихожую раньше него самого и заполняет мои лёгкие.

— Доброе утро, — говорю я.

— Доброе.

Он переступает порог.

И в эту секунду — я не могла бы это объяснить ни тогда, ни потом, — в дом входит не утро. В дом входит ночь, та самая, которая закончилась с моим пробуждением. Но он словно принёс её с собой за плечом, как пальто, как напоминание о позднем, коротком разговоре, как будто он знает, что я полночи лежала и думала о нём.

Один короткий взгляд, сверху вниз и обратно.

Знает, что я не спала.

— Можно? — говорит он и, не дожидаясь ответа, расстёгивает пальто.

Я принимаю пальто из его рук. Не глядя вешаю на крючок. Пальто оказывается тяжёлое — плотная шерсть, хорошая.

— Куда? — спрашивает он.

— В кабинет.

Я иду впереди. Он идёт за мной — на шаг сзади. Я веду его по правому коридору, мимо лестницы, мимо столовой, к двойной двери кабинета.

Я открываю кабинет. Пропускаю его вперёд. Он входит — и его взгляд за долю секунды обходит комнату: настольная лампа, книжный шкаф, кресло отца, телефон, очки. На очках задерживается — может быть, на четверть секунды дольше, чем на остальном. Потом на стене — на одной фотографии в раме, маленькой, в углу над книжным шкафом, до которой у меня самой не доходили руки её рассмотреть. На фотографии отец стоит с двумя-тремя молодыми людьми, кадр старый, лица в полуповороте.

Он смотрит на эту фотографию недолго. Меньше секунды.

И отводит взгляд.

— Что у тебя? — говорит он, поворачиваясь ко мне.

— Сядьте, — говорю я, указываю на стул напротив отцовского кресла.

— Спасибо. Постою.

Он остаётся стоять. Я сажусь в отцовское кресло, потому что мне нужно хоть что-то, на чём держаться. Достаю из нижнего левого ящика серую папку «К. — 09». Кладу на стол. Раскрываю. Разворачиваю расписку — той стороной, где стоит цифра, — и подвигаю к нему.

— Вот.

Кантемиров подходит ближе. Наклоняется над столом. Левая рука ложится на столешницу рядом с папкой — тыльной стороной вверх, я вижу татуировку между большим и указательным пальцами очень близко, в первый раз без помех. Скрипичный ключ. Простой. Чёрный, не цветной. С отчётливой подушечкой на нижней завитушке, чуть стёртой.

Он не торопится. читает расписку медленно, договор — ещё медленнее.

Как будто не знает, что здесь написано.

Я смотрю на его склонённый профиль, на чёрные ресницы и угол челюсти, на висок, в котором ходит ровный пульс — не быстро, не медленно.

На моём пульсе можно играть барабанные дроби; на его — нет.

Он заканчивает читать, выпрямляется.

— Это, — говорит он, — было давно. Старые дела.

— Да.

— Что ты хочешь узнать?

— Откуда такая цена выкупа? Отец, по сути, подарил тебе четверть всего, и через несколько лет ты вернул ему крошечную, символическую стоимость. Похоже не на сделку, а на возврат долга. Плату за услугу. Я хочу знать, за какую.

Он молчит секунду, не больше, потом спокойно говорит:

— Это старые, очень старые дела, Ника. Они касались людей, которых уже нет в живых. Даже твоего отца уже нет. Зачем ворошить прошлое?