Айрин Лакс – Прости, но будет больно (страница 11)

На правом краю — стопка папок, ровно сложенная, корешки выровнены по линейке. На левом — телефон с диском — очень дорогой, антикварный. Отец испытывал ностальгию по временам, когда был маленьким и покрутить диск такого телефона удавалось редко. По центру — пустая чернильница, в которой давно нет чернил, и письменный набор, и его очки.

В работе он не пользовался ни антикварным телефоном, ни чернилами, разумеется, но это всё придавало комнате тот самый антураж и производило впечатление.

Открываю верхний правый ящик.

Бумаг там больше, чем я ожидала. Сергей Львович, видимо, разбирал стол, но в ящики не лез — это была отцовская территория, и даже после его смерти, видимо, никто пока не решается туда заглянуть. Я начинаю с верхнего.

Первые два часа я просто смотрю. Без системы. Достаю папку, открываю, листаю, откладываю. Доверенности, договоры, копии паспортов каких-то людей, выписки из реестров, нотариальные заверения. Половину я понимаю. Половину — нет. Финансовое образование пригождается ровно настолько, чтобы я могла отличить договор займа от договора цессии. Дальше начинается то, для чего нужно не образование, а опыт, которого у меня нет.

К полуночи я устаю.

К часу ночи я нахожу первое, что привлекло моё внимание.

Это старая папка, заваленная в нижнем левом ящике, под другими, более новыми. Серый картон, выцветший корешок, надпись от руки чёрным маркером — две буквы и год: «К. — 09». Я открываю без особых ожиданий. Внутри лежит несколько листов: договор, расписка, ещё какой-то документ с печатью нотариуса. Я начинаю с первого листа и на третьей строке останавливаюсь.

Кантемиров.

Тимур Асланович.

Дата — две тысячи девятый.

Я смотрю на это имя, набранное обычным курьерским шрифтом девятого года.

Чёрным по белому. В договоре, в котором мой отец отдаёт двадцать пять процентов в какой-то фирме — я не понимаю, какой именно, фирма названа аббревиатурой, двадцатипятилетнему молодому человеку по фамилии Кантемиров.

Двадцать пять процентов.

В девятом году отцу было пятьдесят шесть, и он был на пике. Двадцать пять процентов в любом из его дел — это деньги, которые я не могу даже представить себе количественно. И эти деньги он отдаёт какому-то двадцатипятилетнему мальчику с южной фамилией.

Просто так? За что? На каких условиях?

Я перечитываю договор внимательнее. Никаких условий. Никакой ответной передачи имущества или обязательств от Кантемирова.

Просто — отчуждение доли в его пользу. Безвозмездно. С подписями и печатями.

Я откладываю договор.

Что значит — безвозмездно?!

Так не бывает. У отца такого точно никогда не бывало. Отец не давал ничего безвозмездно даже мне. Даже мне он дарил подарки с условиями. Он не умел дарить без условий. Это устройство его характера, он не был жадным, он был реалистом и знал цену всему!

Тогда — что это?!

Я поворачиваюсь к расписке.

Расписка короче договора, на полстраницы. Тимур Асланович Кантемиров подтверждает получение доли и обязуется — здесь следует длинная неразборчивая формулировка, которую мне приходится перечитать трижды, чтобы понять, что речь идёт о возврате. Не денег, нет. Что-то другое. Какое-то обязательство — выкупить через семь лет по фиксированной цене.

Цена стоит.

Я уставляюсь на цифру.

Я не мастер по финансам отцовского масштаба, но я знаю — приблизительно, в порядке величин, — сколько стоила доля в его делах в девятом году. Я знаю это, потому что слышала за столом, потому что листала иногда отчёты, на которые отец рассеянно кивал в моём присутствии, потому что Аркадий за прошедшие девять дней не меньше десяти раз произносил слова «активы Глеба Михайловича на тот период оценивались в». Цифра, которую он называет, и цифра, которая стоит у меня перед глазами в расписке, не совпадают.

Они не совпадают не на проценты.

Они не совпадают в разы.

В расписке стоит цена примерно вдвое меньше. Двадцать пять процентов фирмы, отданные безвозмездно в девятом году, через семь лет должны быть выкуплены за половину их тогдашней стоимости. Если фирма к шестнадцатому году выросла — а отцовские фирмы растут всегда, я не помню, чтобы хоть одна не выросла, — то расхождение становится ещё больше.

Я перечитываю ещё раз.

Потом ещё раз.

Я ищу ошибку. Может быть, я не так читаю. Может быть, цена выкупа — это аванс, а основная сумма где-то в другом месте, в приложении, в дополнительном соглашении. Я перебираю всю папку до конца. Никакого дополнительного соглашения нет. Цена, которая стоит в расписке, — единственная цена.

Я закрываю папку. Кладу её на стол. Подхожу к окну. На улице ночь, низкое мокрое небо, в окнах напротив горит один-единственный свет — у кого-то в десятой квартире не спится так же, как мне. Я стою, прижавшись лбом к холодному стеклу. Лоб согревает стекло за минуту, и тогда я отнимаю лоб и дышу на это пятно.

Думаю. Просто стою и думаю.

Это могло быть, конечно, что угодно.

Мой отец мог иметь сто разных причин, чтобы передать кому-то долю на таких условиях.

Безвозмездная передача могла быть прикрытием другой передачи, на которую он не хотел оставлять документов. Это всё могло быть.

Только я в это не верю.

Я не верю, потому что у меня под рёбрами шевелится то самое — то, что шевельнулось в первую ночь после звонка из больницы, когда мне сказали про сердце и встречку. То самое — паззл сложен неверно.

Одна деталь, самая важная, по краям подходит, но по сути — другая.

Двадцать пять процентов. Безвозмездно. Двадцатипятилетнему. С возвратом по половинной цене через семь лет.

Это не похоже на сделки моего отца.

Это похоже на долг.

Как будто отец рассчитался за какую-то услугу…

Я отхожу от окна. Сажусь обратно в кресло. Достаю телефон. Смотрю на время — четверть второго ночи. Слишком поздно для всего. Я всё равно открываю записную книжку и долго листаю вверх-вниз, не находя того, что ищу.

Сергея Львовича я знаю с детства. Я не хочу звонить Сергею Львовичу. Я уже понимаю: если я ему позвоню — он мне объяснит, и объяснение будет такое, после которого вопросов станет ещё больше: потому что Сергей Львович ведёт дела только с опытными мужчинам и чуточку пренебрежительно относится к женщинам, если не сказать больше.

Он считает, что место женщины — у плиты и детской колыбели, но никак не за столом для ведения бизнеса.

Аркадию я не хочу звонить тем более.

Плесников. Илья Викторович.

Визитка лежит у меня в кармане сумки, в коридоре. Я даже встаю, прохожу, достаю её, возвращаюсь в кабинет. Держу в руке. На обороте от руки приписан мобильный — мелким, ровным почерком, видимо, личный. Я набираю номер.

Долго не нажимаю вызов.

Сижу, смотрю на цифры, выпрямленные в одну строку, и думаю: что я ему скажу.

«Здравствуйте, Илья Викторович. Я вас не знаю, мы встречались один раз на похоронах отца. Не могли бы вы объяснить мне в полвторого ночи, почему мой отец в две тысячи девятом году отдал двадцать пять процентов фирмы человеку по фамилии Кантемиров?»

С чего я взяла, что он — в курсе?!

Я не нажимаю вызов. Кладу телефон.

Думаю.

«Кантемиров Т.» — написано в записной книжке, без имени, только инициал.

Контакт в записной книжке отца, как ружьё — то, что ещё не выстрелило, но уже заряжено.

Сейчас я смотрю на этот номер.

Я понимаю, что если я нажму вызов — он мне ответит. Я понимаю это с той же уверенностью, с какой человек понимает, что если он шагнёт с края крыши, он упадёт.

Никакой надежды, что не возьмёт трубку, у меня нет.

Полвторого ночи или нет, он возьмёт.

Я не знаю, откуда у меня эта уверенность.

Просто. Знаю.