Айрин Лакс – Прости, но будет больно (страница 10)

— Если что-нибудь понадобится, — говорит он, не выпуская мою руку, — слышишь меня, дочка, что-нибудь, в любое время, в любой день, ты звонишь Илье Викторычу. Запомни. Не Сергею Львовичу, не юристам — Илье Викторычу, — повторяет, сократив до простого. — Глеб бы хотел, чтобы я был рядом в момент, когда вокруг остались одни лица, заинтересованные растащить всё по кусочку.

— Почему именно вы?

Он смотрит без осуждения, с каким-то почти отеческим пониманием.

— Потому что, дочка, у меня самого состояние не меньше, чем у твоего отца, а если учесть, что он весь в залогах, то и поболее будет. Еще потому, что мой бизнес никак не пересекается с бизнесом твоего отца. Мы никогда не были ни конкурентами, ни партнёрами. Потому что с настоящим другом невозможно ни конкурировать, ни строить бизнес. Настоящая дружба может быть рождена только там, где нет ни соперничества, ни жажды выгоды, запомни. Все эти… — обводит взглядом. — Глеб называл их приближёнными партнёрами. Знаешь, как говорят, держи друзей близко, а врагов — ещё ближе. А теперь подумай, кого Глеб держал очень близко и остерегайся этих людей. Всё, больше ничего не буду говорить, дочка. Заболтал тебя… На меня уже косятся другие желающие выразить соболезнования.

Он говорит это негромко и без нажима. Потом достаёт из внутреннего кармана визитку. Суёт мне в ладонь плотно, чтобы я не уронила. Кивает. Отступает. Не задерживается, не говорит больше ничего. Разворачивается и идёт к выходу, и я смотрю ему в спину и не понимаю, почему мне сейчас, после всех этих десятков безликих «соболезную», стало вдруг немного легче.

Я кладу визитку в сумочку.

Когда я снова поворачиваю голову, Тимура у окна нет.

Я не успеваю ничего почувствовать по этому поводу — потому что в следующую минуту он стоит уже совсем близко.

Но… с другой стороны.

Я даже вздрогнула, когда поняла, что он — за моей спиной.

Он умеет перемещаться по комнате так, что никто не замечает. Я не слышу, как он подходит. Разворачиваюсь, чувствую его присутствие каждой клеточкой кожи, и в этом зале как будто не существует никого, кроме него.

— Вероника, — говорит он.

Не Ника. Вероника. Полным именем, как человека, прошедшего обряд инициации и превращения в полноценного взрослого.

Он молчит секунду. Не протягивает ладонь и не произносит слов соболезнования.

Он не делает ничего из того, что делают остальные. Просто стоит — близко, спокойно, на том самом расстоянии, которое уже ближе, чем прилично.

Тимур произносит:

— Если что-то нужно, приходи. Он бы не хотел, чтобы ты осталась одна.

После этих слов Кантемиров разворачивается и идёт к выходу. Проходит мимо Сергея Львовича, Сергей Львович отступает в сторону, как отступают, когда мимо тебя идёт человек, у которого лучше не стоят на пути даже случайно.

Проходит мимо одного из юристов отца, и тот опускает глаза в бокал.

Он задерживается лишь на секунду, возле человека в безликом костюме, который больше похож на охранника, чем на сочувствующего, и тот кивает, решительно посмотрев на меня.

Среди тысяч безликих соболезнований сегодня выделяются лишь несколько фраз.

Сергей Львович: «Когда закончим, нужно, чтобы вы отписались по одному важному вопросу… Нужно заверить важных людей, что все обязательства в силе, что вы продолжите курс и дело своего отца. Потом, не сейчас… Сейчас — главное, проводить его в последний путь достойно»

Илья Плесников с его ещё более многословным заверением, суть которого укладывается в несколько слов «вокруг тебя — только враги»

Тимур Кантемиров — лаконично: «Если что-то нужно, приходи»

Я повторяю про себя все эти фразы, не вслух, просто повторяю.

Я не знаю, что с ними делать.

Я не знаю, что мне делать вообще.

И вера в то, что я открою дверь кабинета и там окажется отец, тает с каждой секундой, как будто накатывает запоздалыми пониманием: его нет.

Только сейчас стучит в мыслях: его не стало!

***

Визитка Плесникова — плотный картон, ровные буквы, один телефон, никакого названия фирмы. Только имя и номер. Я держу её в руке, переворачиваю — обратная сторона пустая. Кладу её обратно в сумочку.

Я стою с очками в одной руке и с визиткой в другой.

Тимур визитки мне не оставил.

Тимур сказал — «приходи». Так, будто его каждая собака знает…

Позднее, когда все разойдутся, а я так и не наберусь смелости заглянуть в кабинет, понимаю только одно: фразу «приходи» Тимур сказал так, как говорят люди, которые знают наверняка.

Это было не предложение и не просьба.

Так говорят люди, которые не сомневаются, что ты придёшь. Они даже не приглашают — они констатируют.

И я ещё не знаю тогда, что он, как всегда, окажется прав, и что это произойдёт скорее, чем я себе представляла…

Глава 5

Через девять дней после похорон я понимаю, что меня водят за нос.

Я не сразу формулирую это именно такими словами «водят за нос». Сначала это ощущение, размытое, без конкретики: каждое утро Сергей Львович приходит с папкой, раскладывает передо мной бумаги, говорит «здесь подпись», «здесь две подписи», «здесь инициалы», и я подписываю, потому что подписывать проще, чем не подписывать. Каждый день — десять-пятнадцать листов. Иногда — больше. Аркадий приезжает во второй половине дня, привозит свои папки, и в его папках — то же самое, только в другой формулировке: «срочно», «не терпит», «вопрос дня». Я подписываю и у Аркадия.

К концу первой недели я замечаю, что не помню, что подписывала вчера.

Мне ничего не объясняют, а потом говорят «всё уже решено, мы продолжаем дело вашего отца» и больше не добавляют ни слова.

К концу девятого дня я понимаю, что дальше так продолжаться не может.

Девять дней минуло, и меня как будто что-то заставило проснуться.

В этот вечер я говорю Сергею Львовичу:

— Завтра не приезжайте. Я сама посмотрю бумаги.

Он смотрит на меня поверх очков — у него отцовский жест, видимо, просто перенял привычку человека, рядом с которым работал много лет, и говорит ровно:

— Вероника Глебовна, есть вопросы, которые не терпят.

— Какие именно?

— Это нужно объяснять отдельно.

— Объясните.

— Я завтра привезу бумаги. Всё согласовано.

— Сергей Львович, кем и с кем согласованы бумаги. С отцом? Вы проводили спиритический сеанс?

— Вероника Глебовна, вы только что лишились отца, у вас, при всём моём уважении нет, ни опыта, ни даже завершённого образования.

— Тем не менее. Я больше ничего не подпишу, пока не ознакомлюсь. Завтра — не привозите. Я приеду сама. В офис. Когда удобно мне.

Он не возражает. Он улыбается такой улыбкой, которой улыбаются взрослые мужчины, когда видят, как маленькая девочка пробует надеть взрослую обувь, и кивает. Кивок означает примерно следующее: ну попробуй.

Когда он уходит, я поднимаюсь в кабинет отца.

Я не была там с похорон.

Кабинет — в правом крыле, за дверью с двумя обивками — внешней деревянной и внутренней кожаной, чтобы не подслушивали; так строили раньше, и отец не стал переделывать, ему нравилось. Я толкаю обе двери и вхожу. В кабинете пахнет табаком — он не курил уже семь лет, но запах въелся в дерево. Почему-то кажется, что спустя девять дней после его смерти, кабинет пахнет сильнее, чем при его жизни.

Скорее всего, потому, что раньше здесь пахло его гелем после бритья, парфюмом и кофе.

Теперь этих запахов нет, осталась лишь суть: бумага и въевший в дерево табак.

Я сажусь в его кресло.

Кресло мне велико. Я подтягиваю колени. Сижу так минут пять, тихо, не зажигая верхнего света, только настольная лампа отбрасывает тёплый круг на столешницу.

На столешнице — чисто. Кто-то прибрался.